Парамаханса Йогананда
АВТОБИОГРАФИЯ ЙОГА

Посвящается памяти Лютера Барбанка, американского святого.

Благодарность

   Выражаю свою глубокую признательность мисс Л.В. Пратт (госпожа Тара Мата) за большую работу, проделанную ею при редактировании рукописи данной книги. Моя благодарность адресована также мисс Рут Зан за подготовку индекса книги, мистеру Ричарду Райту за разрешение использовать выдержки из его индийского путевого дневника, а также доктору В.И.Эвансу-Вентцу не только за предисловие, но и за сделанные им замечания и поддержку.    Парамаханса Йогананда.
   28 Октября, 1945 г.
   Энсинитас, Калифорния


 

Предисловие

   «Автобиография» Йогананды – это одна из немногих книг об индийских мудрецах, которая написана не журналистом или иностранцем, а человеком их собственной расы и подготовки; эта книга о йогинах, написанная йогином. Как повествование о необычной жизни и силах современных индийских святых, книга Йогананды важна и для сегодняшнего дня, и для будущего. Талантливый автор, несомненно, заслуживает уважения и благодарности за необычную летопись своей жизни, одним из самых откровенных документов, когда-либо появлявшихся на Западе. Она раскрывает глубочайшие недра ума и сердца индийского народа и духовные богатства Индии.
   Мне посчастливилось встретиться с одним из мудрецов, история жизни которого изложена в «Автобиографии», а именно, со Шри Юктешваром Гири. Я встретил его в городе Пури (штат Орисса), на берегу Бенгальского залива. В то время он возглавил там тихий ашрам, находившийся неподалеку от побережья, и был занят духовным воспитанием группы молодых учеников. Он проявил большой интерес к благоденствию народов обеих Америк и Англии, расспрашивал меня о деятельности его любимого ученика Парамахансы Йогананды, которого он послал в 1920 году на Запад в качестве своего эмиссара.
   Шри Юктешвар обладал обладал приветливым выражением лица, мягким голосом и приятными манерами; он был вполне достоин того почтения, которое его последователи непроизвольно ему выражали; каждый, кто был с ним знаком, независимо от факта принадлежности его к общине, относился к нему с величайшим уважением. Я живо помню эту высокую аскетическую фигуру, прямую и облаченную в одеяние шафранового цвета,– символ отречения от мирских целей,– когда он приветствовал меня, стоя у входа в ашрам. У него были длинные, немного вьющиеся волосы и борода. Его тело отличалось крепостью мышц, но было тонким и хорошо сформированным; походка была энергичной. Он избрал местом своего земного пребывания святой город Пури. Целые толпы благочестивых индийских паломников, представлявших все провинции страны, ежедневно совершают туда паломничество к известному храму «Владыка Мира». Именно в Пури Шри Юктешвар смежил в 1936 году свои смертные очи, оставив преходящее состояние земного бытия; он ушел, зная, что его воплощение пришло к своему триумфальному завершению.
   Я весьма рад возможности засвидетельствовать здесь возвышенный характер и святость Шри Юктешвара; довольствуясь удалением от людской толпы, он в полном спокойствии целиком отдался той идеальной жизни, которую его ученик Парамаханса Йогананда описал для будущих поколений.
   В.И.Эванс-Вентц,
   магистр искусств, доктор литературы и наук
   Иисусова колледжа в Оксфорде,
   автор книг:"Тибетская книга мертвых",
   «Тибетская йога и тайные учения»,
   «Великий тибетский йогин Миларепа».


 

Заметка американских издателей к лондонской публикации

   Мир, опечалинный 7-го марта 1952г. уходом П.Йогананды, короткое время спустя был утешен поразительными новостями. Великий Учитель неразлагаемостью своего тела продемонстрировал власть йога над Смертью – «последним врагом».
   Йогананда основал два общества, несекстанского и неприбыльного характера – товарищество Самопознания, с международной штаб-квартирой в Америке и Общество Йога Сат-Санга в Индии. Он часто заявлял, что, благодаря работе этих двух организаций, освобождающая весть крийя-йоги разнесется во все части света.
   Иисус Христос, Бабаджи, Лахири Махасайя и Шри Юктешвар благословили этот труд,– заявил Йогананда,– и дали заверение, что он будет жить и расти. Необходимость знать и применять существующие научные методы конкретно для своих экспериментов в Богопознании – это настоящая человеческая потребность среди тревог атомного века.
   Миссию великого учителя продолжают ученики, которых он много лет обучал для этой цели.
   Йогананда написал о Лахири Махасайя замечательные слова: «Сперва я горевал, что он более не жив физически. Когда же я начал открывать его тайную вездесущность, я более не печалился. Он часто писал тем из своих учеников, которым слишком хотелось увидеть его:» Зачем приходить посетить мои кости и мясо, если я всегда нахожусь в сфере вашего духовного зрения?"
   Товарищество Самопознания 1.09.55г.

Глава 1
Родители и ранние годы жизни

   Испокон веков характерными чертами индийской культуры были поиски конечных истин и сопутствующие этому взаимоотношения между учеником и гуру[1].
   Мой собственный путь привел меня к Христоподобному святому, чья жизнь является памятником на века. Он был одним из великих учителей, составляющих истинное богатство Индии. Являясь в каждом поколении, они служили своей стране надежной защитой от участи Вавилона и Египта.
   Я вижу, как мои самые ранние воспоминания охватывают анахроничные черты предшествующего воплощения. Ясные картины воспоминаний приходили ко мне из далекой жизни, когда я был йогом[2] в Гималайских снегах. Эти проблески прошлого, благодаря не имеющей измерения связи, давали мне возможность видеть и будущее.
   Из памяти не исчезла унизительная беспомощность детства. Я с обидой осознавал неспособность ходить и свободно проявлять себя. От понимания телесной немощи волны мольбы поднимались во мне. Моя высокоэмоциональная жизнь мысленно выражалась в словах множества различных языков. Среди такого внутреннего замешательства ухо постепенно привыкло к окружающим звукам бенгальского языка моего народа. Сфера подвижного разума ребенка, искренне считающего себя ограниченным игрушками и пальцами стоп!
   Психическое брожение и беспомощность тела провоцировали приступы крика. Своим горем я вызывал общее замешательство членов семьи. Но во мне теснятся и более счастливые воспоминания: ласки матери и первые попытки проковылять или пролепетать фразу. Эти триумфы, обычно скоро забываемые, тем не менее являются естественной опорой уверенности в себе.
   Моя память о предыдущих жизнях не есть что-то уникальное в этом мире. Известно, что самосознание многих йогов не прерывается драматическими переходами от «жизни» к «смерти» и обратно. Если человек – это только тело, тогда смерть тела означает абсолютный конец его существования. Однако если пророки тысячелетия назад говорили истину, то человек по существу – это бестелесная и вездесущая душа.
   Хотя это и необычно, но ясные воспоминания детства не являются столь редкими. Путешествуя по разным странам, я слышал об очень ранних глубоких воспоминаниях от многих мужчин и женщин.
   Я родился в четверг, 5 января 1893 года в Горакхпуре, расположенном в северо-восточной Индии близ Гималайских гор. Здесь прошли мои первые восемь лет. Нас было восемь детей: четыре мальчика и четыре девочки. Я, Мукунда Лал Гхош[3], был вторым сыном и четвертым ребенком.
   И отец и мать были бенгальцы, одаренные свыше, оба происходили из касты кшатриев[4]. Их взаимная любовь, спокойная и достойная, никогда не выражалась фривольно. Совершенная гармония, существовавшая между родителями, являлась центром покоя для периодически возникающей суматохи восьми юных жизней.
 

 

Мой отец
Бхагабати Чаран Гхош.
Ученик Лахири Махасайя

   Отец, Бхагабати Чаран Гхош, был добр, серьезен, временами суров. Горячо любя его, мы, дети, тем не менее сохраняли почтительное расстояние. Сильный математик и логик, он руководствовался в основном интеллектом. А вот мать была царицей сердец и учила нас только любовью. После ее смерти отец стал проявлять больше внутренней нежности. Я замечал тогда, что взгляд его часто, казалось, преобразовывался во взгляд матери.
   От матери мы, дети, вкусили раннее горько-сладкое знакомство со священными писаниями. Она умело подбирала самые разные эпизоды из Махабхараты и Рамаяны[5], соответствующие всем случаям воспитания. Наказания наши сопровождались поучениями из древнего эпоса.
   Повседневным проявлением уважения к отцу со стороны матери был обычай тщательно одевать нас после полудня, чтобы мы приветствовали его по возвращении со службы. Он занимал довольно высокое положение, нечто вроде вице-президента одной из крупнейших железнодорожных компаний Индии – Бенгал-Нагпур Рэйлуэй. Работа его была связана с переездами, и наша семья в период моего детства жила в нескольких городах.
   Мать всегда была готова помочь нуждающимся. Отец тоже был склонен к доброте, но его уважение к правилам и порядку соотносилось с семейным бюджетом. Однажды за две недели мать истратила на еду для бедных больше, чем составлял месячный доход отца.

 

   – Все, чего я прошу, – это то, чтобы ты проявляла благотворительность в разумных пределах.
   Даже этот мягкий упрек от мужа был горек для нее. Ни одним словом не намекнув детям о размолвке, она спокойно вызвала экипаж.
   – До свидания, я ухожу к маме. – Древний ультиматум!
   Мы разразились воплями. Тут вовремя явился дядя матери, он шепнул отцу какой-то мудрый совет, припасенный, несомненно, с древних времен, после чего отец сказал несколько примирительных слов, и мать, к нашей радости, отпустила извозчика. Так закончилась единственная размолвка между моими родителями. Но я припоминаю и один типичный диалог.
   – Дай мне, пожалуйста, десять рупий для только что пришедшей несчастной, – убедительным тоном попросила мать, улыбаясь.
   – Почему десять? Одной достаточно. – В оправдание отец добавил: – Когда мой отец, дедушка и бабушка внезапно умерли, я впервые вкусил бедность. Единственное, что у меня было на завтрак перед тем как отправиться за несколько миль в школу, – это один маленький банан. Позже, в университете, я был в такой нужде, что обратился к богатому судье за помощью в одну рупию в месяц. Он отказал, заметив, что и одна рупия имеет значение.
   – Как горько тебе вспоминать отказ в этой рупии! – Сердце матери отличалось мгновенной логикой. – Ты хочешь, чтобы и эта женщина тоже с горечью вспоминала отказ в десяти, которые ей крайне необходимы?
   – Ты победила! – Незабываемым жестом побежденного он открыл бумажник. – Вот десять рупий. Передай их с добрыми пожеланиями от меня.
   Отец имел склонность сначала на всякое новое предложение говорить «нет». Его отношение к незнакомой женщине, так быстро завоевавшей симпатию матери, было примером обычной осторожности. Антипатия к мгновенному одобрению – в действительности, лишь дань принципу «адекватного обдумывания». Я всегда находил, что отец был разумен и беспристрастно уравновешен в решениях. Если я мог подкрепить многочисленные просьбы одним-двумя аргументами, он всегда выполнял их – будь-то экскурсия во время каникул или новый мотоцикл.
   Отец был строгим сторонником дисциплины для своих детей в их ранние годы, но его отношение к самому себе было поистине спартанским. Он, например, никогда не посещал театр, а искал отдыха в разных духовных занятиях и в чтении Бхагавадгиты[6]. Избегая всякой роскоши, он носил одну пару башмаков, пока они не изнашивались окончательно. Его сыновья купили автомобили, когда они стали популярны, но отец для своей ежедневной поездки на службу вполне довольствовался трамваем.
   Накапливание денег ради власти было чуждо его натуре. Однажды после организации им Калькуттского городского банка он отказался от своей доли акций, ибо он просто хотел выполнять в свободное время какой-то гражданский долг.
   Несколько лет спустя после того, как отец ушел на пенсию, для проверки книг компании Бенгал-Нагпур Рэйлуэй из Англии прибыл бухгалтер. Изумленный ревизор обнаружил, что отец никогда не обращался за премиями. «Он работал за троих! – заявил бухгалтер. – Ему полагается выплатить сто двадцать пять тысяч рупий (сорок одна тысяча двести пятьдесят американских долларов) в компенсацию за не взятые им вовремя деньги».
   Должностные лица преподнесли отцу чек на эту сумму. Он думал об этом так мало, что даже не упомянул об этом дома. Много позже младший брат Бишну, заметивший большой вклад на банковском счете, спросил отца о его происхождении.
   – К чему окрыляться материальной выгодой? – сказал отец. – Тот, кто ищет уравновешенности, никогда не будет ликовать от прибыли или горевать из-за потери. Он знает, что человек приходит в этот мир без гроша и уходит, не имея ничего.
   В начале своей совместной жизни мои родители стали учениками великого учителя Лахири Махасайя из Бенареса. Это общение укрепило от природы аскетический темперамент отца. Мать однажды сделала моей старшей сестре Роме удивительное признание: «Твой отец и я живем как муж с женой лишь раз в год, чтобы иметь детей».
   Отец встретился с Лахири Махасайя благодаря Абинашу Бабу[7], служащему филиала компании Бенгал-Нагпур Рэйлуэй. В Горакхпуре Абинаш Бабу рассказывал мне захватывающие истории о многих индийских святых, неизменно завершаемые провозглашением высшей славы своему гуру.
   Однажды летним днем, когда мы праздно сидели у нас во дворе, он спросил у меня, слышал ли я когда-нибудь о тех необычных обстоятельствах, в результате которых мой отец стал учеником Лахири Махасайя. В благоговейном ожидании я отрицательно покачал головой. Он начал рассказ:
   "Несколько лет назад, еще до твоего рождения, я попросил своего начальника, твоего отца, дать мне недельный неоплачиваемый отпуск для того, чтобы я мог посетить гуру в Бенаресе. Твой отец поднял этот план на смех.

 

   – Вы собираетесь стать религиозным фанатиком? – спросил он. – Если вы хотите идти вперед, сосредоточьтесь на своей службе.
   В тот же день, уныло плетясь домой по лесной тропе, я встретился с твоим отцом, сидевшим в паланкине. Отпустив слуг и экипаж, он пошел рядом, стараясь утешить меня и раскрывая преимущества борьбы за мирской успех. Но я слушал его безучастно. Мое сердце повторяло: «Лахари Махасайя! Я не могу жить, не видя тебя!»
   Тропинка привела нас на край спокойного поля, где лучи вечернего солнца уже увенчали светящейся короной высокую зыбь дикой травы. Восхищенные, мы молчали. Вдруг там, в поле, всего в нескольких метрах от нас возникла фигура великого гуру![8]
   – Бхагабати, вы слишком суровы к вашему служащему! – раздался его голос, поражая слух.
   Он исчез столь же таинственно, как и появился.
   – Лахари Махасайя! Лахари Махасайя! – восклицал я, упав на колени.
   Несколько минут твой отец оставался неподвижным от изумления, а затем произнес:
   – Абинаш, я не только даю вам отпуск, но и сам беру его, чтобы завтра отправиться в Бенарес. Я должен познакомиться с великим Лахари Махасайя, способным материализоваться по своей воле, чтобы вступиться за вас! Я возьму жену и попрошу этого учителя вести нас по его духовному пути. Вы сопроводите нас к нему?
   – Конечно!
   От чудесного ответа на молитву и быстрого благоприятного оборота событий радость переполняла меня.
   Вечером следующего дня твои родители и я сели на поезд. Приехав в Бенарес на следующий день, мы проехали некоторое время на телеге, запряженной лошадьми, а затем прошли узкими улочками к уединенному дому гуру. Войдя в маленькую гостиную, мы остановились перед учителем, сидевшем в обычной позе лотоса. Он сощурил проницательные глаза и посмотрел на твоего отца:
   – Бхагабати, вы слишком суровы к вашему служащему!
   Это были те же слова, что он сказал два дня тому назад на сельском поле. Затем добавил:
   – Я рад, что вы позволили Абинашу посетить меня и что вы с женой сопровождаете его.
   К великой радости твоих родителей он посвятил их в духовную практику крия-йоги[9]. С памятного дня того видения твой отец и я, как братья по ученичеству, стали близкими друзьями. Лахири Махасайя проявил определенный интерес к твоему рождению. Несомненно, твоя жизнь будет связана с ним. Благословение учителя не может не сбыться". – На этом Абинаш Бабу закончил рассказ.
   Лахири Махасайя покинул этот мир вскоре после того, как в него явился я. Его портрет в изысканной рамке всегда украшал наш семейный алтарь в разных городах, куда отец переезжал по службе. Много раз утром и вечером мы с матерью медитировали перед импровизированной святыней, поднося цветы, смоченные в ароматной сандаловой пасте. Ладаном и миррою, а также объединенными молитвами воздавали мы почести божеству, нашедшему полное выражение в Лахири Махасайя.
   Его портрет имел исключительное влияние на мою жизнь. Я рос, и вместе со мной росли мысли об учителе. В медитациях я часто видел, как его фотографический образ выходит из маленькой рамки и, принимая живую форму, сидит передо мной; когда же я пытался коснуться стоп его светящегося тела, он менялся и вновь становился портретом. С моим переходом от детства к отрочеству Лахири Махасайя из маленького образа, заключенного в рамку, преобразился в живое присутствие святости. Я часто молился ему в минуты испытания или смущения, обнаруживая в себе его утешающее руководство.
   Сначала я переживал, что он уже оставил физическую жизнь, однако когда стала открываться его тайная вездесущность, то переживания оставили меня. Тем из учеников, которым слишком хотелось увидеть его, он часто писал: «Зачем приходить и смотреть на мои кости и мясо, когда я всегда в сфере вашего кутастаха (духовного зрения)?»
   Мне было около восьми лет, когда я был благословлен чудесным исцелением через фотографию Лахири Махасайя. Этот случай усилил мою любовь.
   В нашем семейном имении Ичапур, в Бенгалии, я был поражен азиатской холерой. Состояние было безнадежным: врачи ничего не могли сделать. Мать, находившаяся у постели, постоянно заставляла меня смотреть на портрет Лахири Махасайя, висящий на стене над головой.
   – Поклонись ему мысленно! – Она знала, что я был слишком слаб даже для того, чтобы поднять руки для приветствия. – Если ты действительно проявишь свое благоговение и внутренне преклонишься перед ним, твоя жизнь будет спасена!
   Пристально глядя на его фотографию, я внезапно увидел ослепительный свет, обволакивающий тело и всю комнату. Тошнота и другие не поддающиеся контролю явления исчезли, мне стало хорошо. Тут же я почувствовал себя настолько сильным, что смог наклониться и коснуться стоп матери в благодарность за ее безмерную веру в гуру. Мать несколько раз прижалась головой к маленькому портрету:

 

   – О вездесущий учитель, благодарю тебя, что твой свет исцелил сына!
   Мне стало ясно, что она тоже видела свет, благодаря которому я тотчас выздоровел от смертельной болезни.
   Эта фотография – одна из самых больших ценностей, которыми я владею. Подаренная моему отцу самим Лахири Махасайя, она содержит священную вибрацию. История происхождения этой фотографии не менее удивительна. Я слышал ее от ученика гуру, брата моего отца – Кали Кумар Роя.
   Из нее следует, что учитель был против фотографирования. Несмотря на его протест, однажды снимок группы с его учениками и Кали Кумара Роя все же был сделан. Фотограф был поражен, обнаружив, что на пластинке, на которой были ясные изображения всех учеников, в центре, где он не без оснований ожидал найти контуры Лахири Махасайя, не было ничего, кроме пустоты. Этот феноменальный случай широко обсуждался.
   Один из учеников, отличный фотограф Ганга Дхар Бабу, хвастался, что неуловимому образу учителя от него не убежать. На следующее утро, когда гуру сидел в позе лотоса на деревянной скамье у плетня, Ганга Дхар Бабу возился со своим оборудованием. Приняв все предосторожности для успеха, он отснял двенадцать фотопластинок. На каждой из них он нашел отпечаток деревянной скамьи и плетня, но тело учителя отсутствовало и здесь. 
   Со слезами на глазах и уязвленной гордости Ганга Дхар Бабу разыскал гуру. Прошло много часов, прежде чем Лахири Махасайя прервал свое молчание полным смысла замечанием:
   – Я – Дух. Может ли твоя камера отразить Вездесущее Незримое?
   – Вижу, что не может. Но, святой господин, я от всей души желаю иметь портрет вашего телесного храма. До сегодняшнего дня мое внимание было ограниченным, я не понимал, что вы полностью Живой Дух!
   – Тогда приходи завтра утром. Я буду тебе позировать.
   На следующий день фотограф вновь пустил в работу свою камеру. На сей раз святое изображение, более не сокрытое таинственной невосприимчивостью, отчетливо проступило на пластинке. Никогда более учитель не позировал для какого-либо другого портрета; по крайней мере, никакого иного портрета я не видел.
   Репродукция фотографии демонстрируется в этой книге. Светлая кожа Лахири Махасайя, обычные для множества людей черты едва ли говорят о принадлежности к конкретной расе. Пылкая радость связи с Богом проявляется в несколько загадочной улыбке. Глаза полуоткрыты, чтобы показать условную направленность на преходящий внешний мир, и также полузакрыты, указывая на поглощенность внутренним блаженством. Предающий забвению бренные соблазны земли, он каждое мгновение был внимателен к духовным проблемам ищущих, обращавшимся к его щедротам.
   Спустя короткое время после исцеления силой портрета гуру, у меня было впечатляющее духовное видение. Однажды утром, сидя на своей кровати, я вошел в глубокую концентрацию.
   «Что скрывается за темнотой закрытых глаз?» – этот глубокий вопрос овладел разумом. Вдруг внутреннему взору явилась сильнейшая вспышка света. Божественные образы святых, сидящих в медитации в горных пещерах, образовали подобие миниатюрных кинокадров на большом сияющем экране внутри моего лба.
   – Кто вы? – спросил я вслух.
   – Мы – гималайские йоги. – Необычную реакцию трудно описать, сердце мое трепетало.
   – О, я жажду отправиться в Гималаи и стать подобным вам!
   Видение пропало, но серебристые лучи расходились в расширяющиеся до бесконечности круги.
   – Что за чудесное зарево? – спросил я.
   – Я – Ишвара[10]. Я есть Свет. – Голос был подобен раскатам грома.
   – Я хочу быть единым с Тобой!
   Из этого медленно гаснущего божественного экстаза я вынес неизменно вдохновляющую идею – поиск Бога. «Он – вечная, вечно новая радость!» Это воспоминание надолго пережило день экстаза.
   Возникает другое раннее воспоминание – в точности такое, каким оно было, ибо по сей день я ношу его след. Мы со старшей сестрой Умой ранним утром сидели под деревом ним на нашем участке в Горакхпуре. Она помогала изучать бенгальский букварь, а мое внимание в это время было увлечено попугаями, клюющими поблизости спелый плод маргоза.
   У Умы на ноге был нарыв. Жалуясь на него она достала баночку с лечебной мазью. Я тоже немного намазал лечебным средством свое предплечье.
   – Зачем ты мажешь лекарство на здоровую руку?
   – Я проверяю мазь, ибо чувствую, что завтра у меня здесь будет нарыв.
   – Ты – маленький лгунишка!
   – Сестра, не называй меня этим словом, до того пока не увидишь, что случится завтра. – Возмущение овладело мной.
   На Уму это не подействовало, и она трижды повторила свою насмешку. Непреклонная уверенность звучала в голосе, когда я медленно сказал:
   – Силой своей воли я заявляю, что завтра у меня на руке точно в этом месте будет большой нарыв, а твой вздуется вдвое больше теперешнего.

 

   Утро застало меня со здоровенным нарывом на указанном месте, размеры нарыва Умы удвоились. Пронзительно крича, сестра бросилась к матери:
   – Мукунда стал колдуном!
   Мать сказала мне, что я никогда более не должен пользоваться силой слов для причины вреда. Я всегда помню ее совет и следую ему.
   Мой нарыв был вылечен оперативным путем. От надреза доктора остался заметный шрам. На правом предплечье я по сей день ношу постоянное напоминание о силе чисто слова человека.
   Те простые и, казалось бы, безобидные слова, обращенные к Уме, сказанные с глубокой внутренней концентрацией, обладали скрытой силой, достаточной, чтобы, подобно бомбе, взорваться и произвести определенный, хотя и вредный, эффект. Позже я понял, что взрывная вибрация слов может быть мудро направлена на освобождение жизни от трудностей и действовать без шрамов или упреков[11].
   Наша семья перебралась в город Лахор, расположенный в штате Пенджаб. Там я приобрел портрет богини Кали[12], олицетворяющей Божественную Мать. Он освящал маленькую неофициальную святыню на балконе дома. Ко мне пришла уверенность, что любая из просьб, произнесенных мною в этом месте, увенчается успехом. Однажды, стоя здесь с Умой, я следил за двумя мальчиками, запускающими воздушных змеев над крышами двух зданий, отделенных от нашего дома очень узким переулком.
   – Отчего у тебя такой умиротворенный вид? – Ума игриво толкнула меня.
   – Просто я думаю, как чудесно, что божественная Мать дает мне все, чего бы я ни попросил.
   – Я думаю, что Она даст тебе тех двух змеев! – иронизируя, сказала сестра.
   – А почему бы и нет? – Я начал тихо молиться об этом.
   В Индии разыгрывают соревнования со змеями, нитки которых покрыты клеем с толченым стеклом. Каждый игрок своей ниткой старается перерезать нитку соперника. Сорвавшийся змей несется над крышами, поймать его – большая забава. Поскольку Ума и я были на балконе, казалось невероятным, что какой-нибудь упущенный змей попадет нам в руки, ибо нитка, естественно, потянула бы его поверх крыши.
   Игроки, стоящие поперек улочки, начали состязание. Одна из ниток была перерезана, и змей немедленно полетел в моем направлении. От внезапного ослабления ветерка на миг он остался недвижим. Этой паузы было достаточно для того, чтобы нитка зацепилась за кактус, растущий на кровле противоположного дома. Образовалась отличная длинная петля для того, чтобы схватиться за нее. Я вручил трофей Уме.
   – Это просто необыкновенная случайность, а не ответ на твою молитву. Если и другой змей попадет к тебе в руки, тогда я поверю. – В темных глазах сестры отражалось большее изумление, чем в ее словах.
   Я продолжал молиться с возрастающей интенсивностью. Сильный рывок второго игрока кончился внезапной потерей его змея. Он полетел ко мне, танцуя на ветру. Мой добрый помощник – кактус – опять свернул нитку змея в нужную петлю, благодаря которой его стало возможно поймать. Я преподнес Уме второй трофей.
   – В самом деле, Божественная Мать тебя слушает! От всего этого мне жутко! – Сестра умчалась прочь, как испуганный олень.
 


Глава 2
Смерть матери и мистический амулет

   Самым большим желанием матери была женитьба старшего брата. «Ах, когда я увижу лицо жены Ананты, для меня это будет раем на земле!» – Я часто слышал, как мать этими словами выражает сильное чувство семейной преемственности, характерное для Индии.
   Во время помолвки Ананты мне было одиннадцать лет. Мать находилась в Калькутте, с радостью наблюдая за приготовлениями к свадьбе. Отец и я оставались в нашем доме в Барейли, в Северной Индии, куда отца перевели из Лахора через два года.
   Прежде я был свидетелем пышных брачных церемоний двух старших сестер – Ромы и Умы, но для Ананты, как старшего сына, планы были разработаны с особой тщательностью. Мать то и дело радушно принимала многочисленных родственников, ежедневно прибывавших в Калькутту из дальних мест. Она размещала их с удобствами в большом недавно приобретенном доме по Амхерст стрит, 50. Все было готово: деликатесы для банкета, яркий трон, на котором брата должны были перенести к дому невесты, ряды красочных огней, картонные мамонты, слоны и верблюды, английский, шотландский и индийский оркестры, церемониймейстеры, жрецы для древних торжественных церемоний и ритуалов.

 

   Отец и я, в праздничном настроении, предполагали присоединиться к семье во время церемоний. Однако незадолго до этого торжеcтвенного дня возникло видение, подвергшее меня в отчаяние.
 

 

Моя мать.
Ученица Лахири Махасайя

   Это было в Барейли, в полночь. Я и отец спали на веранде нашего дома, когда меня разбудило странное трепетание сетки от москитов над постелью. Тонкие занавески раздвинулись, и я увидел любимый образ матери.
   «Разбуди отца! – голос ее был подобен шороху. – Садитесь на первый поезд в четыре часа утра. Если хотите меня увидеть, поторопитесь в Калькутту!» – Фигура двойника исчезла.
   – Отец, отец! Мать умирает! – мой ужасающий крик мгновенно разбудил его. Я с рыданиями пробормотал роковые вести.
   – Не обращай внимания на эти галлюцинации. – Отец проявил характерное для него отрицательное отношение к новой ситуации. – У твоей матери отличное здоровье. Если поступят какие-нибудь дурные вести, мы выедем завтра.
   – Ты никогда не простишь себе того, что не отправился сейчас! – Страдание заставило меня горько добавить: – И я никогда не прощу!
   Грустное утро принесло точное известие: «Мать опасно больна, свадьба откладывается, приезжайте немедленно».
   Отец и я выехали сильно встревоженные. По пути на станции пересадки нас встретил один мой дядя. В нашу сторону с грохотом мчался поезд, увеличиваясь на глазах. От внутреннего смятения у меня возникло внезапное желание броситься на рельсы. Уже лишившись, как я чувствовал, матери, мне было безмерно трудно выносить сразу же опустевший мир. Я любил ее как самого дорогого друга на земле. Ее утешающие черные глаза были моим прибежищем в пустячных трагедиях детства. Я остановился, чтобы задать вопрос дяде:
   – Она еще жива?
   – Конечно, жива! – ответил он сразу, заметив на моем лице отчаяние.
   Но я почти не поверил. Когда мы добрались до дома в Калькутте, нам лишь осталось предстать перед гнетущей тайной смерти. Я впал в почти безжизненное состояние. Прошли годы, прежде чем в мое сердце пришло какое-то примирение. Мои стоны, прорвавшись через самые врата небес, наконец вызвали отклик Божественной Матери. Ее слова окончательно исцелили кровоточащие раны: «Это Я храню тебя жизнь за жизнью в нежности многих матерей. Узнай в Моем взоре те черные глаза, те утраченные прекрасные глаза, что ты ищешь!»
   Вскоре после кремации горячо любимой матери отец и я вернулись в Барейли. Каждый день рано утром я совершал трогательное паломничество к большому дереву шеоли, бросавшему тень на ровную лужайку перед нашим домом, покрытую зеленой и золотистой травой. В поэтические минуты я думал, что белые цветы шеоли с добровольным благоговением простираются над травяным алтарем. Слезы смешивались с росой, и при этом часто виделся странный свет иного мира, появляющегося с зарей. Меня охватывали острые приступы пылкого стремления к Богу. Я чувствую могучее влечение к Гималаям.
   Один из моих двоюродных братьев сразу же после своего путешествия по святым горам навестил нас в Барейли. Я жадно внимал его рассказам о высокогорном жилище йогов и свами[1].
   – Давай сбежим в Гималаи.
   Это предложение, сделанное мною однажды Дварке Прасаду, старшему сыну хозяина нашего дома в Барейли, впоследствии принесло одни неприятности. Он открыл этот план моему старшему брату, как раз приехавшему повидать отца. Вместо того, чтобы слегка подшутить над мечтою маленького мальчика, Ананта решил меня высмеять:
   – Мукунда, где твое оранжевое одеяние? Без него ты не можешь быть свами!
   Но меня при этих словах охватило необъяснимое возбуждение. Они вызвали ясную картину: я – монах, скитающийся по Индии. Возможно, эти слова пробудили воспоминания прошлой жизни; во всяком случае стало ясно, с какой естественной легкостью носил бы я наряд этого основанного в древности монашеского ордена. Однажды утром, болтая с Дваркой, я ощутил обрушившуюся как лавина любовь к Богу. Собеседник лишь отчасти заметил это по необычному для меня красноречию, но я радостно внимал самому себе.
   Днем я сбежал в Найнитал, расположенный у подножия Гималаев. Ананта решительно отправился в погоню. Меня заставили вернуться в Барейли. Единственно доступным осталось обычное паломничество на заре к дереву шеоли. Сердце оплакивало двух моих матерей: человеческую и божественную.
   Трещина в семейном укладе, оставленная смертью матери, была невосполнима. В оставшиеся почти сорок лет жизни отец никогда более не женился. Приняв на себя трудную роль отца и матери для своих маленьких детей, он стал заметно нежнее и доступнее, спокойно и проницательно решая разные семейные проблемы. После нескольких часов службы он удалялся в свою комнату, как отшельник в келью, занимаясь в сладкой безмятежности крия-йогой. Через продолжительное время после смерти матери я попытался нанять прислугу-англичанку, которая могла бы сделать жизнь отца более уютной. Но он покачал головой:

 

   – Служение мое окончилось с уходом твоей матери. – Глаза его были исполнены вечной преданности. – Я не приму услуг какой-либо другой женщины.
   Через четырнадцать месяцев после ухода матери я узнал, что она оставила мне важное послание. Ананта, находившийся у ее смертного одра, записал сказанное. Несмотря на то, что она просила открыть мне послание через год, брат с этим задержался. Скоро он должен был уехать из Барейли в Калькутту, чтобы жениться на девушке, выбранной для него матерью[2]. Однажды вечером брат подозвал меня:
   – Мукунда, я вынужден передать тебе необычные вести, – в тоне Ананты слышалось смирение. – Мои опасения усилились из-за твоего стремления покинуть дом. Но, во всяком случае, ты сердишься с божественным пылом. На днях, поймав тебя на пути к Гималаям, я пришел к выводу, что более не должен откладывать осуществление своего торжественного обещания. – Брат вручил мне маленький ящичек и послание матери.
   "Дорогой сынок Мукунда, пусть эти слова будут последним благословением! – писала мать. – Настал час, когда я должна рассказать о многих необычных событиях, сопутствующих твоей жизни. Еще когда ты был грудным младенцем, я первой узнала предопределенный тебе путь. В этом возрасте я принесла тебя в дом моего учителя в Бенаресе. Почти полностью скрытая группой учеников, я едва видела Лахири Махасая, сидевшего в глубокой медитации. Похлопывая тебя, я молилась, чтобы великий гуру даровал тебе благословение. Когда моя тихая благоговейная просьба усилилась, он открыл глаза и сделал мне знак приблизиться. Стоявшие впереди расступились, и я склонилась к святым стопам. Лахири Махасая взял тебя на колени, положив руку на твой лоб на манер духовного крещения, и сказал:
   – Маленькая мать, твой сын будет йогом. Как духовный двигатель, множество душ направит он в Царство Божие.
   От радости, что тайная молитва принята всеведущим гуру, сердце мое сильно билось. Незадолго до твоего рождения он сказал, что ты будешь следовать его путем. Позже, сын мой, когда из соседней комнаты я и твоя сестра Рома смотрели на тебя, больного, неподвижно лежащего в постели, мы, так же как и ты, видели Великий Свет. Личико было озарено, а в голосе звучала твердая решимость, когда ты сказал, что отправишься в Гималаи в поисках Бога.
   Таким образом, дорогой сын, я убедилась, что путь твой находится вдали от стремлений мира. Однако самое удивительное событие в моей жизни, явившееся дальнейшим подтверждением написанного, произошло позже, именно оно побуждает меня к этому посланию со смертного одра. Это была беседа с одним мудрецом в Пенджабе. Когда мы жили в Лахоре, однажды утром в мою комнату вошел слуга со словами:
   – Госпожа, пришел какой-то странный садху[3].
   Эти простые слова тронули меня до глубины души. Сейчас же выйдя поклониться посетителю и склонившись к его стопам, я почувствовала, что передо мной поистине божий человек.
   – Мать, – сказал он, – великие учителя хотят, чтобы ты знала, что твое пребывание на земле будет весьма недолгим, следующая болезнь окажется последней[4].
   Наступило молчание, во время которого я не ощутила никакой тревоги, но лишь вибрацию великого покоя. Наконец он снова обратился ко мне:
   – Тебе суждено быть хранительницей некоего серебряного амулета. Я не дам его тебе сегодня; для того, чтобы подтвердить истинность моих слов, он сам собой материализуется в твоих руках завтра во время медитации. На смертном одре ты должна поручить своему старшему сыну Ананте хранить этот амулет в течение года, а затем передать твоему второму сыну. Мукунда узнает его значение от великих учителей. Он должен получить его к тому времени, когда будет готов оставить все мирские упования и начать энергичные искания Бога. Через несколько лет, сослужив свою службу, амулет исчезнет. Если даже его хранить в самом тайном месте, он вернется туда, откуда пришел.
   Я предложила святому милостыню[5] и склонилась перед ним в великом почтении. Не приняв предложенное, он удалился с благословением. На следующий вечер, когда я, сложив руки, сидела в медитации, между моими ладонями материализовался серебряный амулет точно так, как предсказал садху. Он дал знать о себе холодным, гладким прикосновением. Я ревниво хранил его более двух лет, а теперь передаю на хранение Ананте.
   Не горюй обо мне, так как я передана моим великим гуру в руки Бесконечного. Прощай, дитя мое, Космическая Мать защитит тебя".

 

   При виде амулета свет озарения сошел на меня, многие дремлющие воспоминания пробудились. Круглый и по-старинному причудливый, он был покрыт санскритскими письменами. Я понял, что он пришел от учителей из прошлых жизней, которые незримо направляли мои стопы. Действительно, в нем был некий отдаленный смысл, однако полную сущность амулета раскрыть невозможно[6].
   Как он в конце концов исчез при глубоко несчастных обстоятельствах и как утрата амулета стала предвестником обретения мною гуру, я расскажу в другой главе.
   Но маленький мальчик, которому помешали осуществить попытку достичь Гималаев, ежедневно уносился вдаль на крыльях своего амулета.
 


Глава 3
Святой с двумя телами (свами Пранабананда)

   – Отец, если я пообещаю не убежать, можно мне совершить туристическую поездку в Бенарес?
   Отец редко препятствовал моему пристрастию к путешествиям. Еще когда я был мальчиком, он разрешал мне посещать многие города и места паломничества. Обычно меня сопровождали друзья, один или более. Мы путешествовали очень удобно, по билетам первого класса, обеспечиваемым отцом. Его положение железнодорожного служащего вполне удовлетворяло кочевников в семье.
   Отец обещал должным образом рассмотреть мою просьбу. На следующий день он подозвал меня и протянул билет до Бенареса и обратно, немного денег и два письма.
   – У меня есть деловое предложение к бенаресскому другу Кедару Натху Бабу, – сказал он. – К несчастью, я потерял его адрес. Но, думаю, ты сможешь передать это письмо через нашего общего друга – свами Пранабананду. Свами, мой брат по ученичеству, достиг духовной высоты. Тебе будет полезно его общество; эта вторая записка послужит рекомендацией. – Глаза его блеснули, когда он добавил: – Смотри, больше никогда никаких побегов из дома!
   Я отправился в путь с пылом своих двенадцати лет (хотя возраст и позже не мешал испытывать удовольствие от новых картин и незнакомых лиц). Прибыв в Бенарес, я сразу отправился к жилищу свами. Входная дверь была открыта, и я направился к обширной, наподобие зала, комнате не втором этаже. Довольно полный человек, в одной лишь набедренной повязке, сидел на слегка приподнятом помосте в позе лотоса. Его голова и лицо без единой морщинки были чисто выбриты, на губах играла блаженная улыбка. Чтобы рассеять мысль о том, что я ворвался без приглашения, он приветствовал меня как старого друга:
   – Баба ананд (будь счастлив, дорогой). Приветствие в его голосе, похожем на детский, прозвучало искренне. Я преклонил колени и коснулся его стоп.
   – Вы свами Пранабананда?
   – Он кивнул.
   – А ты сын Бхагабати? – слова его прозвучали прежде, чем мне удалось достать из своего кармана письмо отца. В изумлении я передал рекомендательную записку, казавшуюся теперь лишней.
   – Конечно, я разыщу для тебя местонахождение Кедара Натха Бабу, – вновь поразил меня своим ясновидением святой.
   Затем он мельком взглянул на письмо и сделал несколько лестных замечаний в адрес моего отца:
   – Ты знаешь, я получаю две пенсии. Одну – благодаря рекомендации твоего отца, у которого я когда-то работал. Другую – благодаря рекомендации моего Отца Небесного, ради Которого я сознательно завершил свои профессиональные обязанности.
   Это замечание показалось мне весьма туманным.
   – Какого рода пенсию, сэр, вы получаете от Небесного Отца? Он что, бросает деньги к вашим стопам? – Свами засмеялся.
   – Я имею в виду пенсию безмерного покоя – награду за много лет глубокой медитации. Теперь я никогда не нуждаюсь в деньгах. Мои малые материальные нужды вполне обеспечены. Позже ты поймешь смысл этой пенсии.
   Внезапно прекратив беседу, святой стал величественно неподвижным, окутанным атмосферой сфинкса. Сначала глаза искрились, как если бы наблюдали нечто интересное, потом потухли. Я был в замешательстве от его немногословия, ведь он еще не сказал, как встретиться с другом отца. С некоторой тревогой я осмотрел пустую комнату, где, кроме нас, никого не было. Мой блуждающий взгляд упал не его деревянные сандалии, лежавшие под скамейкой.
   – Чото Махасая[1], не волнуйся. Человек, которого ты ищешь, придет через полчаса. – Йог читал мои мысли – дело не слишком трудное в тот момент!
   Он снова впал в молчание. Когда часы показали, что тридцать минут прошли, свами очнулся.
   – Я думаю, что Кедар Натх Бабу уже у дверей, – сказал он.
   Я услышал, как кто-то поднимался по ступенькам. В полном недоумении в мыслях пронеслось: «Как можно, никого не посылая, вызвать друга моего отца? Свами со времени моего прихода ни с кем ни о чем не разговаривал, кроме меня!»
   Молча выйдя из комнаты, я стал спускаться по лестнице, встретив на полпути худого светлокожего человека среднего роста. Казалось, он торопился.

 

   – Вы Кедар Натх Бабу? – в моем голосе звучало волнение.
   – Да. А ты сын Бхагабати, ожидающий здесь встречи со мной? – Он дружески улыбнулся.
   – Сэр, каким образом вы пришли сюда? – Я почувствовал замешательство от его необъяснимого присутствия.
   "Сегодня все таинственно! Менее часа тому назад, когда я как раз окончил купание в Ганге, ко мне приблизился свами Пранабананда. Не понимаю, как он узнал, что я был там в это время.
   – Сын Бхагабати ждет тебя в моем доме, – сказал он. – Пойдем со мной?
   Я охотно согласился. Когда мы вместе с ним отправились, свами в своих деревянных сандалиях странным образом сумел меня опередить, хотя на мне были вот эти прочные туфли. Внезапно остановившись, он задал мне вопрос:
   – Сколько времени понадобится вам, чтобы добраться до моего дома?
   – Около получаса.
   – Мне нужно сейчас кое-что сделать, – загадочно взглянув, сказал свами. – Я должен вас опередить. Вы присоединитесь ко мне у меня дома, где сын Бхагабати и я будем вас ждать.
   Прежде чем я успел возразить, он быстро промчался мимо меня и исчез в толпе. Как можно скорее я пришел сюда".
   Это объяснение только увеличило мое недоумение. Я спросил:
   – Давно ли вы знаете свами?
   – В прошлом году мы встречались несколько раз, а в этом ни разу. Я был очень рад вновь увидеть его сегодня у гхата, где купался.
   Не могу поверить своим ушам! Я что, схожу с ума? Он почудился, или вы действительно его видели, касались руки, слышали звук голоса, шагов?
   – Не понимаю, к чему ты клонишь! – вспыхнул он. – Я не лгу. Неужели не понятно, что я мог узнать, что ты ждешь меня в этом доме, только от свами?
   – Да, но ведь с тех пор, как я сюда пришел около часа тому назад, свами Пранабананда не уходил с моих глаз ни на минуту.
   Я рассказал ему все, как было, и повторил свой разговор со свами. Его глаза широко раскрылись.
   – Живем мы в этот материальный век или спим? Никогда в жизни я не ожидал стать свидетелем такого чуда! Мне казалось, что этот свами – обычный человек, а теперь оказалось, что он в состоянии материализовать еще одно тело и действовать через него!
   Мы вместе вошли в комнату святого. Кедар Натх Бабу показал на туфли под скамейкой:
   – Смотри-ка, это те же самые сандалии, что были на нем, когда он внезапно появился у гхата, – шепнул он. – Кроме того, на нем была лишь набедренная повязка, как сейчас.
   Когда гость склонился перед святым, тот повернулся ко мне с хитрой улыбкой:
   – Почему ты так этому удивляешься? Тонкое единство нематериального мира не скрыто от истинных йогов. Одновременно я вижусь и беседую с учениками в далекой Калькутте. Подобно этому и они способны преодолевать сложности любого важного дела волевым усилием.
   Вероятно, стараясь возбудить духовный пыл в юной груди, свами рассказал о своих способностях астрального «радио» и «телевидения»[2]. Но вместо энтузиазма ощущался лишь благоговейный страх. Поскольку мне было предопределено предпринять искания божественного через определенного гуру – Шри Юктешвара, которого еще не повстречал, я не чувствовал склонности признать Пранабананду своим учителем. Взглянув на него с сомнением, я желал понять, кто передо мной: он или его двойник.
   Свами, стараясь развеять беспокойство, устремил на меня проницательный взгляд и вдохновенно заговорил о своем гуру:
   – Лахари Махасая был величайшим йогом из всех, кого я знал. Он был самим Богом во плоти.
   Если ученик, подумал я , мог по собственной воле материализовать еще одну физическую форму, какие же чудеса могли быть доступны учителю? И свами поведал мне, сколь бесценна помощь гуру.
   "Обычно я и другой ученик медитировали каждую ночь по восемь часов, – начал он, – днем мы работали в управлении железной дороги. Находя трудным продолжать канцелярскую службу, я желал посвятить все время Богу. Восемь лет я ежедневно медитировал по полночи. Успехи были прекрасные, потрясающие духовные откровения озаряли разум. Но между мной и Бесконечным постоянно оставалась небольшая завеса. Казалось, что даже при сверхупорстве конечное необратимое единство окажется недоступно. Однажды вечером я пришел к Лахири Махасая и попросил его божественного вмешательства. Мои назойливые просьбы продолжались всю ночь:

 

   – Ангельский гуру, мои духовные страдания заключаются в том, что я не могу больше выносить жизни, не встретив Великого Возлюбленного!
   – Что я могу поделать? Тебе необходимо медитировать более глубоко, – ответил он.
   – Я взываю к Тебе, мой Господь Бог! Я вижу Тебя материализованным перед собой в физическом теле, благослови меня, чтобы я мог воспринять Тебя в Твоей бесконечной форме!
   Лахири Махасая сделал милостивый жест рукой: – Можешь идти и медитировать. Я ходатайствовал за тебя перед Брахмой[3].
   В безмерном душевном подъеме вернулся я домой. В медитации той ночью страстная цель моей жизни была достигнута. Теперь я непрерывно наслаждаюсь этой духовной пенсией. Никогда с того дня Всеблагой Творец не оставался сокрытым от моих глаз какой-либо завесой заблуждения".
 

 

Свами Пранабананда.
«Святой с двумя телами».
Просветленный Ученик Лахири Махасая

   Лицо Пранабананды было залито божественным светом. Покой иного мира вошел в мое сердце, весь страх рассеялся.
   Святой поведал нам еще кое-что:
   "Через несколько месяцев я вновь пришел к Лахири Махасая и попытался поблагодарить за бесценный дар. Затем упомянул еще об одном:
   – Божественный учитель, я больше не могу работать в конторе. Пожалуйста, освободи меня. Я постоянно опьянен Брахмой.
   – Обратись за пенсией к своей кампании.
   – Какую же мне указать причину столь раннего оформления пенсии?
   – Расскажи им о том, что ты чувствуешь.
   На следующий день я заявил в компании о желании уйти на пенсию. Доктор попросил обосновать мою преждевременную просьбу. Я сказал, что во время работы чувствую ощущение давления, поднимающееся по позвоночнику[4]. Пронизывая все тело, оно делает меня непригодным к работе[5].
   Без дальнейших вопросов врач настоятельно рекомендовал уход на пенсию, которую я вскоре получил. Я знаю, что божественная воля Лахири Махасая действовала через доктора и железнодорожных служащих, включая твоего отца. Они автоматически повиновались руководству великого гуру и освободили меня для жизни в неразрывном общении с Возлюбленным".
   После необычного откровения свами Пранабананда снова впал в длительное молчание. Когда я уходил, почтительно коснувшись его ног, он дал мне свое благословение:
   – Твоя жизнь связана с путем йоги. Я вновь увижу тебя с твоим отцом позже.
   С годами эти предсказания сбылись[6].
   Кедар Натх Бабу шел рядом со мной в надвигающихся сумерках. Я передал ему письмо отца, которое он прочитал под уличным фонарем.
   – Твой отец предлагает мне занять одну должность в Калькуттском управлении его железнодорожной компании. Как приятно предвкушать по крайней мере одну из пенсий, которыми располагает свами Пранабананда! Но это невозможно. Я не могу оставить Бенарес. Увы, два тела пока не для меня!
 


Глава 4
Неудавшийся побег в Гималаи

   – Под каким-нибудь незначительным предлогом выйди из класса и найми экипаж. Остановись в переулке, где никто из моего дома не сможет тебя увидеть, – это были мои последние указания Амару Митеру, товарищу по школе, намеревавшемуся сопровождать меня в Гималаи.
   Для побега мы выбрали следующий день. Предосторожности были необходимы, ибо мой брат Ананта бдительным оком следил за мной. Он был полон решимости расстроить планы побега, которые, по его мнению, целиком занимали меня. Амулет, словно духовная закваска внутри меня, оказывал свое действие. Среди Гималайских снегов я надеялся найти учителя, чей лик являлся в видениях.
   Наша семья жила теперь в Калькутте, куда перевели отца на постоянную работу. Следуя патриархальному индийскому обычаю, Ананта привел жену в наш дом. Там, в маленькой мансарде, я медитировал каждый день, подготавливая свой разум к поиску божественного.
   Памятное утро наступило с дождем, не сулящим ничего хорошего. Заслышав на улице стук колес экипажа, я поспешно завязал в шерстяное одеяло пару сандалий, две набедренные повязки, нитку с молитвенными четками и один экземпляр Бхагавадгиты. Сбросив этот узел вниз из своего окна на третьем этаже, я сбежал по ступенькам лестницы и прошел мимо дяди, покупавшего рыбу у двери дома.

 

   – Ты чего так взволнован? – его взгляд подозрительно скользнул по моей персоне.
   Я уклончиво улыбнулся и вышел в переулок. Подобрав узел, с осторожностью заговорщика я присоединился к Амару. Путь лежал через торговый центр – Чандни Чоук. Несколько месяцев мы экономили деньги, которые нам давали на завтрак в школе, чтобы купить европейскую одежду. Зная, что Ананта легко может сыграть роль детектива, мы думали провести его европейским нарядом.
   По пути на станцию мы заехали за моим братом Джотином Гхошем, он был новообращенным и стремился к поиску гуру в Гималаях, я просто называл его Джатинда. Он надел новый костюм, который мы предварительно подготовили, надеясь, что здорово замаскировались. Нами овладело приятное настроение.
   – Все, что теперь надо, – это брезентовые туфли. – Я отвел друзей в обувную лавку, выставлявшую обувь на резиновой подошве, – предметов из кожи, получаемой убийством животных, не должно быть в этом путешествии. Я остановился на улице, чтобы снять кожаный переплет с Бхагавадгиты и кожаные ремешки с солнцезащитного шлема.
   На станции мы купили билеты до Бурдвана, где намеревались пересесть на Хардвар, расположенный у подножия Гималаев. Как только поезд тронулся, я высказал несколько сладких предвкушений.
   – Только представьте себе! – воскликнул я, – нас будут обучать учителя, и мы испытаем транс Космического Сознания. Плоть будет заряжена таким магнетизмом, что дикие животные Гималаев, находясь около нас, будут как ручные. Тигры, как смиренные домашние кошечки, будут ожидать ласки!
   Это замечание, рисующее, как мне казалось, и метафорически, и в буквальном смысле слова чарующую перспективу, вызвало у Амара восторженную улыбку. Однако Джатинда отвел глаза в сторону окна, глядя на убегающий ландшафт.
   – Деньги надо разделить на три части, – этим предложением Джатинда прервал долгое молчание. – Каждый из нас сам купит себе билет в Бурдване. Так никто не догадается, что мы едем вместе.
   Я согласился. Поезд остановился в Бурдване, когда уже опустились сумерки. Джатинда пошел в билетную кассу, а мы с Амаром остались на перроне. Подождав пятнадцать минут, мы предприняли несколько тщетных попыток выяснить причину исчезновения Джатинды. Ведя поиски во всех направлениях, в испуге мы настойчиво выкрикивали его имя. Но он исчез во тьме, окружающей маленькую станцию, неизвестно куда.
   Пораженный странным оцепенением, я потерял всякое присутствие воли. Как Бог допустил такое обескураживающее событие? Романтические обстоятельства первого, тщательно подготовленного побега в Его поисках были безжалостно испорчены.
   – Амар, нам следует вернуться домой, – я плакал, как дитя. – Вероломный побег Джатинды – дурной знак. Это путешествие обречено на неудачу.
   – И это любовь к Господу? Ты не можешь выдержать маленького испытания – предательства друга?
   От намека Амара на божественное испытание мое сердце успокоилось. Мы подкрепились знаменитыми бурдванскими засахаренными фруктами ситабхог («пища богини») и мотичур («самородки» сладкого «жемчуга»). Через несколько часов мы выехали в Хардвар через Барейли. На следующий день, ожидая на перроне поезд во время пересадки в Могхул Сераи, мы обсуждали один важный вопрос:
   – Амар, возможно, нас скоро будут расспрашивать служащие железной дороги. Я не могу недооценивать изобретательности брата! Что бы из этого ни получилось, я не могу говорить неправду!
   – Все, о чем я прошу, Мукунда, так это сохранять спокойствие. Не смейся и не гримасничай, когда я буду говорить.
   В этот момент к нам подошел начальник станции – европеец. Он размахивал телеграммой, смысл которой я сразу понял.
   Обращаясь ко мне, он сказал:
   – Ты, обиженный, убежал из дому?
   – Нет! – Я был рад, что его подбор слов позволял дать уверенный ответ. Ибо я знал, что не обида, а тоска по божественному была виной моего необычного поведения.
   Тогда начальник обратился к Амару. Последовавшая за этим дуэль остряков едва позволяла мне сохранять рекомендованную стоическую серьезность.
   – Где третий мальчик? – он вложил в голос всю весомость своего авторитета. – Быстро говори мне всю правду!
   – Сэр, я заметил, вы носите очки. Разве не видно, что нас только двое? – Амар ехидно улыбнулся. – Я не могу наколдовать третьего мальчика.
   Чиновник, заметно смущенный этой дерзостью, нашел новое поле для атаки.
   – Как твое имя? – Меня зовут Томас. Я – сын англичанки, а мой отец – индиец, исповедующий христианство.
   – А как зовут твоего друга?
   – Я его зову Томпсон.
   Моя внутренняя веселость достигла в это время зенита, и я бесцеремонно направился к поезду, предупредившему свистком об отправлении. Чиновник, сопровождавший Амара, оказался столь доверчивым и услужливым, что поместил нас в европейском купе. Наверное, ему было горько думать, что два мальчика-полуангличанина путешествуют в купе для туземцев. После того как он вежливо удалился, я упал на сиденье и разразился смехом. Амар тоже был рад, что перехитрил опытного европейского чиновника.
   На перроне мне удалось прочитать телеграмму. Отправленная Анантой, она гласила: «Три бенгальских мальчика в английской одежде бежали из дома в Хардвар через Могхул Сераи. Задержите их, пожалуйста, до моего прибытия. Достаточное вознаграждение за услуги».

 

   – Амар, я тебе говорил: не оставляй дома расписания с пометками, – я укоризненно посмотрел на него. – Брат, должно быть, нашел его там.
   Друг покорно принял этот упрек. Мы ненадолго остановились в Барейли, где Дварка Прасад[1] ждал нас с телеграммой от Ананты. Мой старый друг доблестно старался нас задержать, но я уверял, что наш побег не был необдуманным. Как и в предыдущем случае, Дварка отказался от моего приглашения отправиться в Гималаи.
   Когда наш поезд той ночью стоял на станции, я почти спал, а Амара разбудили расспросы другого чиновника. Он тоже стал жертвой чар «Томаса» и «Томпсона». К рассвету поезд торжественно доставил нас в Хардвар. Величественные горы заманчиво вырисовывались вдали. Мы промчались через вокзал и ощутили свободу лишь в городской толпе. Так как Ананта каким-то образом разгадал нашу маскировку под европейцев, первым делом было переодеться в местные одежды. Меня давило предчувствие провала нашего мероприятия.
   Считая целесообразным как можно быстрее оставить Хардвар, мы купили билеты, чтобы не мешкая отправиться на север, в Ришикеш, – землю, давно освященную стопами моих учителей. Я уже сел в поезд, тогда как Амар медленно плелся по перрону. Оклик полицейского заставил его резко остановиться. Непрошеный страж отконвоировал нас в полицейский участок и наложил арест на все деньги. Он любезно объяснил, что его долг – задержать нас до прибытия Ананты.
   Узнав, что целью беглецов были Гималаи, полицейский рассказал нам одну удивительную историю:
   "Я вижу, вы сильно увлечены святыми! Вы никогда не встретите более замечательного божьего человека, чем тот, которого я видел вчера. Мой брат, тоже полицейский, и я впервые встретились с ним пять дней назад. Патрулируя город в районе Ганга, мы пытались выследить одного убийцу, которого приказано было схватить во что бы то ни стало живым или мертвым. Известно было, что для того, чтобы грабить паломников, он маскировался под садху. Невдалеке мы заметили человека, внешне походившего на описание преступника. Он проигнорировал команду остановиться, и мы бросились к нему, чтобы схватить силой. Подойдя сзади, я с большой силой ударил его палашем по руке. Правая рука была почти совсем отрублена. Не вскрикнув и даже не бросив взгляд на жуткую рану, незнакомец, к нашему изумлению, быстро шел вперед. Когда мы догнали его, зайдя спереди, он спокойно сказал:
   – Я не убийца, которого вы ищете.
   Я был потрясен тем, что ранил божьего человека. Упав к его стопам, я умолял о прощении и предлагал свой тюрбан, чтобы остановить бьющую фонтаном кровь. Святой, доброжелательно взглянув на меня, сказал:
   – Дитя, твою ошибку можно понять, иди и не укоряй себя. Возлюбленная Мать позаботится обо мне.
   Он приложил болтающуюся руку к отрубленному месту, и – о, чудо! – она необъяснимым образом прикрепилась, а кровь перестала хлестать.
   – Приходи ко мне через три дня вон под то дерево и увидишь, что я буду полностью исцелен. Тогда ты не будешь мучиться угрызениями совести.
   Вчера мы с братом, горя от нетерпения, отправились к означенному месту. Садху был там и позволил осмотреть руку. На ней не было ни шрама, ни другого следа от раны! Он сказал:
   – Я отправляюсь через Ришикеш в уединенные места в Гималаях.
   Затем он, благословив нас, удалился. Я чувствовал, что моя жизнь возвысилась его святостью".
   Свой рассказ полицейский закончил благочестивым возгласом. Этот случай явно подвигнул его далеко за пределы обычных для него глубин. Выразительным жестом он протянул вырезку из газеты, в которой, по обыкновению прессы, в искаженном, сенсационном виде, увы, не обошедшем стороной даже Индию, говорилось о чуде. Версия репортера была явно преувеличена, он говорил, что садху был почти обезглавлен!
   Мы с Амаром пожалели, что не повстречали великого йога, способного простить, подобно Христу, своего истязателя. Индия, бедная материально в течении последних двух столетий, обладает, тем не менее, неисчерпаемым религиозным богатством. Духовные «небоскребы» могут встретиться даже обычным людям вроде этого служащего.
   Мы поблагодарили полицейского, рассеявшего нашу печаль удивительным рассказом. Он, верно, считал себя гораздо удачливее нас, встретив озаренного святого без всяких усилий. Искание же нашего сердца закончилось, но не у стоп учителя, а в грубом полицейском участке!
   – Так близко от Гималаев и вместе с тем пока в плену, меня вдвойне тянет на свободу. Давай ускользнем, когда представится случай. Мы можем пешком дойти до священного Ришикеша, – сказал я Амару, подбадривающе улыбаясь.
   Но как только у нас отобрали верную денежную поддержку, мой спутник стал пессимистом:
   – Если мы отправимся в поход через опаснейшие джунгли, то окажемся не в городе святых, а в желудке тигров!
   Ананта и брат Амара прибыли через три дня. Амар встретил своего брата с радостным облегчением. Я был непреклонен, Ананта не добился ничего, кроме сурового укора.
   – Я понимаю тебя, – утешающе сказал брат. – Прошу лишь, сопроводи меня до Бенареса, чтобы встретиться с одним святым, и съезди на несколько дней в Калькутту навестить опечаленного отца. Затем можешь возобновить поиски своего учителя.

 

   В этот момент в беседу вступил Амар, чтобы отказаться от всякого намерения еще раз вернуться со мной в Хардвар. Он наслаждался семейным теплом. Но я знал, что никогда не оставлю поисков учителя.
   Наша группа села в поезд на Бенарес, где я получил необычный немедленный ответ на мои молитвы.
   Ананта заранее подготовил ловкий план. Прежде чем увидеться со мной в Хардваре, он остановился в Бенаресе, чтобы попросить одного авторитетного специалиста по Священным Писаниям побеседовать со мной позже. Этот пандид, а также его сын обещали отговорить меня от пути саньясина[2].
   Ананта привел меня к ним домой. Сын, запальчивый молодой человек, приветствовал меня во дворе. Он занял меня длинными философскими рассуждениями, и заявил, что будучи ясновидцем, он знает мое будущее, в связи с чем не одобряет мою идею стать монахом.
   – Тебе постоянно будут сопутствовать неудачи, ты будешь не в состоянии найти Бога, если станешь настаивать на уходе от обычных обязанностей. Ты не сможешь перебороть карму[3] без получения мирского опыта.
   В ответ на уста мне явились бессмертные слова Кришны: «Даже если тот, у кого самая худшая карма, неустанно сосредотачивается на Мне, он быстро освободиться от последствий прошлых дурных действий. Становясь праведной душой, он скоро достигнет вечного спокойствия. Будь уверен: тот, кто Мне предан с полным доверием, никогда не умрет»[4].
   Тем не менее предсказания молодого человека несколько поколебали мою уверенность. Со всем пылом своего сердца я тихо молился Богу:
   «Пожалуйста, разреши замешательство и ответь мне здесь и сейчас, желаешь ли Ты, чтобы я вел жизнь отречения или мирского человека».
   В то же время я заметил садху с благородными чертами, стоящего за оградой дома пандида. Видимо, он нечаянно услышал духовную беседу между мной и мнимым ясновидящим, ибо странник подозвал меня. Я ощутил великую силу, исходящую из его спокойных глаз.
   – Сын, не слушай этого невежду. В ответ на молитву Господь сказал, чтобы я заверил тебя, что твой единственный путь в этой жизни – путь отречения.
   С удивлением и признательностью услышав это, я счастливо улыбнулся.
   – Отойди от этого человека! – сказал мне со двора «невежда».
   Мой святой советчик поднял руку в благословении и медленно удалился.
   – Этот садху такой же ненормальный, как и ты.
   Это восхитительное замечание сделал убеленный сединами пандид. Он и его сын мрачно смотрели на меня.
   – Я слышал, он тоже оставил дом в бездумных поисках найти Бога.
 

 

Я стою позади моего старшего брата Ананты

   Я повернулся к Ананте и заявил, что более не намерен вступать в дальнейшие дискуссии с нашими хозяевами. Обескураженный брат согласился на немедленный отъезд. Вскоре мы сели на поезд до Калькутты.
   – Мистер Детектив, как вы открыли, что я бежал с двумя помощниками? – живо полюбопытствовал я во время поездки домой. Ананта озорно улыбнулся:
   "В твоей школе я узнал, что Амар вышел из класса и не вернулся. На следующее утро у него дома я нашел расписание поездов с пометками. Отец Амара, как раз собираясь уезжать в экипаже, жаловался кучеру:
   – Мой сын не едет со мной сегодня утром в школу. Он исчез!
   – Я слышал от брата, что ваш сын с двумя другими одетыми в европейскую одежду сел в поезд на железнодорожной станции Ховра, – ответил тот. – Они подарили ему свои кожаные туфли.
   Таким образом, у меня было три ключа: расписание, трио мальчиков и европейская одежда".
   Я внимал откровениям Ананты со смешанным чувством веселья и досады. Наша щедрость к извозчику была слегка неуместной!
   "Конечно, я срочно дал телеграммы начальникам станций во все города, помеченные в расписании, – продолжал брат. – Амар отметил Барейли, и я отправил телеграмму твоему другу Дварке. Расспросив соседей, я узнал, что двоюродный брат Джатинда отсутствовал одну ночь, а на следующее утро вернулся в европейской одежде. Разыскав его, я пригласил на обед. Совершенно обескураженный дружескими манерами, он согласился. По пути я неожиданно завел его в полицейский участок. Его окружили несколько полицейских, подобранных заранее из-за свирепого вида. Под их грозными взглядами Джатинда согласился объяснить свое таинственное поведение:
   – Я отправился в Гималаи в радостном расположении духа. Перспектива встречи с учителем исполняла меня вдохновением. Но когда Мукунда сказал, что при наших экстатических состояниях в гималайских пещерах тигры будут зачарованы настолько, что усядутся вокруг нас, как домашние кошечки, моя кровь застыла в жилах, капли ледяного пота проступили на лбу. – А что если, – подумал я, – ужасная натура тигров не изменится силой нашего духовного транса, встретят ли они нас с благожелательностью домашних кошек?" Умственным взором я уже видел себя невольным обитателем желудка какого-нибудь тигра, входящим туда не сразу всем телом, а частями!"

 

   Мой гнев по поводу исчезновения Джатинды растворился в смехе. Веселое объяснение в поезде искупило все страдания, причиненные им мне. Я должен признаться в возникновении чувства некоторого удовлетворения: Джатинда тоже не избежал встречи с полицией!
   – Ананта[5], ты рожден быть ищейкой! – Моя веселость окрасилась легким раздражением. – А Джатинде я скажу, что рад, что им двигало не предательство, но, как оказалось лишь благоразумный инстинкт самосохранения.
   Дома, в Калькутте, отец трогательно просил меня обуздать бродячие стопы, по крайней мере, до окончания средней школы. В мое отсутствие он с любовью вынашивал замысел, договорившись со святым пандидом свами Кебаланандой, чтобы тот регулярно заходил к нам домой.
   Этот мудрец будет твоим репетитором по санскриту, – уверенно заявил родитель.
 

 

Мой святой учитель санскрита Свами Кебалананда

   Отец надеялся удовлетворить мою духовную жажду наставлениями ученого философа. Но он был разбит своим же собственным оружием: новый учитель, далекий от интеллектуального выхолащивания живой сути предмета, раздувал во мне тлеющие угольки жажды Бога. Отец не знал, что Свами Кебалананда был восторженным учеником Лахири Махасая. Несравненный гуру имел тысячи учеников, безмолвно влекомых к нему его неодолимым божественным магнетизмом. Позже я узнал, что Лахири Махасая часто характеризовал Кебалананду как риши, или озаренного мудреца[6].
   Роскошные вьющиеся волосы обрамляли красивое лицо моего репетитора. Его темные глаза были простодушны и по-детски ясны. Все движения нежного тела были отмечены спокойной неторопливостью. Всегда ласковый и любящий, он прочно утвердился в Бесконечном Сознании. Многие часы, проведенные вместе, прошли в глубокой крия медитации.
   Кебалананда был известным авторитетом в древних шастрах, или священных книгах: его эрудиция снискала ему имя Шастри Махасая, с которым к нему обычно обращались. Но мой прогресс в изучении санскрита не был заметен. Я искал любого удобного случая, чтобы забросить прозаическую грамматику и поговорить о йоге и Лахири Махасая. Репетитор однажды сделал мне подарок, рассказав кое-что из собственной жизни с учителем:
   "Я был на редкость счастлив, у меня была возможность в течение десяти лет оставаться близ Лахари Махасая. Его бенаресский дом был целью еженощного паломничества. Гуру всегда находился в маленькой передней гостиной не первом этаже. Когда он сидел в позе лотоса на деревянном стуле без спинки, ученики полукругом окружали его. Глаза его веселились и искрились в божественной радости[7]. Они всегда были полузакрытыми, всматривающимися через внутреннее всевидящее око в сферы вечного блаженства. Он редко говорил пространно. Изредка взгляд его фокусировался на ученике, нуждающемся в помощи, исцеляющие слова лились тогда подобно потоку света.
   Непередаваемое чувство покоя возникало от одного лишь взгляда учителя, меня наполнял его аромат, лившийся как из лотоса бесконечности. Быть с ним, даже не обменявшись ни одним словом, было счастьем, преобразовывавшим все мое существо. Если на пути сосредоточения возникал какой-либо незримый барьер, я, бывало, медитировал у ног гуру. Там легко схватывались самые тонкие состояния. Такие прозрения ускользали в присутствии других, меньших учителей. Лахири Махасая был живым храмом Бога, чьи тайные врата открывались всем преданным ученикам.
   Учитель не был педантичным толкователем Писаний, без усилий заглядывая в «божественную библиотеку». Слова и мысли мощной струей били из фонтана всеведения, у него был чудесный ключ, открывавший глубокое философское учение, скрытое много веков назад в Ведах[8]. Если его просили разъяснить различные планы сознания, упоминаемые в древних текстах, он соглашался улыбаясь: «Я пройду эти состояния и спустя немного времени расскажу вам, что чувствую». Таким образом, он был диаметрально противоположен учителям, заучивавшим на память Священные Писания, а затем провозглашавшим непрочувствованные абстракции.

 

   «Пожалуйста, понимайте святые строфы по мере того, как их смысл приходит к тебе, – молчаливый гуру часто давал такое указание сидящему близко ученику. – Я буду направлять твой ум так, чтобы понимание было вернее». – Таким образом, многие осознания, воспринимаемые при помощи Лахири Махасая, оказались записанными разными учениками с обширными комментариями.
   Учитель никогда не советовал верить рабски. «Слова – это только шелуха, – говорил он, – обретайте уверенность в божьем присутствии через собственный радостный контакт в медитации». Какова бы ни была проблема у ученика, гуру советовал для ее разрешения крия-йогу: "Йоговский ключ не утратит эффективности и тогда, когда я более не буду присутствовать в теле, чтобы направлять вас. Эта техника не может быть спрятана в переплет книги, отложена и забыта, подобно теоретическим идеям. Неустанно следуйте своим путем к освобождению через крия, чья сила кроется в практике".
   Я сам считаю крию самым эффективным средством спасения собственными усилиями из когда-либо использовавшихся в человеческих поисках Бесконечного. Благодаря ее применению всемогущий Бог, скрытый во всех людях, зримо воплотился в теле Лахири Махасая и его учениках".
   Христоподобное чудо, совершенное Лахири Махасая, произошло в присутствии Кебалананды. Мой святой репетитор рассказал однажды эту историю, и мысли его были далеко от лежавших перед нами на столе санскритских текстов.
   "Один слепой ученик, по имени Раму, вызывал у меня большое сострадание. Неужели ему не видеть света, когда он так преданно служит учителю, в котором в полную силу светилось божество? Однажды утром я хотел поговорить с Раму, но он терпеливо сидел часами, обмахивая гуру панкха[9]. Когда почитатель учителя наконец вышел из комнаты, я последовал за ним.
   – Раму, давно ли ты слеп? – спросил я.
   – Я слеп от рождения, сэр! Глаза мои никогда не имели счастья видеть хотя бы проблеска солнца.
   – Наш всемогущий гуру может помочь тебе. Пожалуйста, попроси его.
   На следующий день Раму неуверенно приблизился к Лахири Махасая. Ученик почти стыдился просьбы, касающейся того, чтобы к его духовному сверхбогатству приблизилось богатство физическое.
   – Учитель, в вас Озаритель Космоса. Молю ввести Его свет в мои глаза, чтобы я различил меньший свет солнца.
   – Раму, кто-то потворствовал тому, чтобы поставить меня в неловкое положение, – ответил учитель. – Я не обладаю способностью исцелять.
   Раму настаивал:
   – Сэр, Бесконечный Единый в вас несомненно может исцелять.
   – Это другое дело, Раму. Для Бога нет границ! Тот, Кто зажигает звезды и клетки плоти таинственной лучезарностью жизни, конечно, может ввести в твои глаза блеск света. – учитель коснулся лба Раму в точке между бровями[10]. – Удерживай свой разум сосредоточенным и в течении семи дней часто распевай имя пророка Рамы[11]. Для тебя особо засияет заря солнечного великолепия.
   О чудо! Через неделю так и случилось. Впервые Раму увидел прекрасный лик природы. Всеведущий Единый безошибочно направил ученика, наказав повторять имя Рамы, любимого им более всех других святых. Вера в Раму была почвой, вспаханной благочестием, в которой могучее семя учителя пустило росток, – семя неизменного исцеления".
   Кебалананда на мгновение умолк, затем воздал дань почитания учителю:
   "Во всех чудесах, совершенных Лахири Махасая, было очевидно, что он никогда не позволял эго-принципу[12] считать себя причинной силой. Путем совершенной самоотдачи во власть первичной целящей силы учитель давал Ей возможность свободно течь через него.
   Многочисленные тела, удивительно исцеленные благодаря Лахири Махасая, в конечном счете должны были стать пищей для огня кремации. Но его непреходящими чудесами являются безмолвные духовные пробуждения и формирование Христоподобных учеников".
   Я так никогда и не стал санскритологом. Свами Кебалананда научил меня грамматике более божественной.
 


Глава 5
«Благоухающий святой» показывает чудеса

   «Всему свое время, и время всякой вещи под небом»[1].
   Эта мудрость Соломона меня не утешила; везде я искал предназначенного гуру. Но пока я не окончил школу, наши пути не пересеклись.

 

   Два года прошли со дня нашего с Амаром побега в Гималаи, приблизив великий день, когда появился Шри Юктешвар. За это время я встречал многих мудрецов: «Благоухающего святого», свами Тигра, Наджендру Нат Бхадури, учителя Махасая и известного бенгальского ученого Джагдиша Чандра Боса.
   К моей встрече с «Благоухающим святым» было два «предисловия»: одно – гармоничное, а другое – комическое.
   – Бог прост. Все иное – сложно. Не ищи абсолютных ценностей в относительном мире природы – эти философские высказывания тихо проникали в ухо, когда я молча стоял в храме перед изображением Кали. Обернувшись, я оказался лицом к лицу с высоким человеком, чье одеяние, вернее его отсутствие, выдавало в нем странствующего садху.
   – Воистину, вы проникли в путаницу моих мыслей, – приветливо улыбнулся я. – Смешение милостивого и ужасающего аспектов в природе, символизируемое Кали, ставило в тупик более мудрые головы, чем моя!
   – Не многие разгадали Ее тайну! Добро и зло – это загадка, бросающая вызов, которую жизнь, подобно сфинксу, ставит перед всеми умами. Никак не пытаясь разгадать ее, многие платят своей жизнью – точно так же, как это было и во времена Фив. Но вот то там, то тут возвышается одинокая фигура, отказывающаяся сдаваться перед этой загадкой. У майи[2] – двойственности – он отбирает цельную истину единства.
   – Вы говорите убедительно, сэр.
   – Я долго практиковал честный самоанализ – остро болезненный способ постижения истины. Исследование себя, неослабное наблюдение за собственными мыслями – это сильный и разрушающий опыт. Он в порошок дробит самое стойкое эго. Но истинный самоанализ, творя провидцев, действует математически. Метод «выражения» себя, признания другими создает в результате эгоцентристов, уверенных в праве на личные толкования Бога и вселенной.
   – Истина смиренно удаляется перед такой высокомерной оригинальностью. – Беседа доставляла мне удовольствие. Садху продолжал: – Человек не сможет понять вечных истин, пока не освободится от претензий. Человеческий ум, открытый для многовековой грязи, изобилует омерзительным скопищем несчастных мирских заблуждений. Бои на полях сражений бледнеют, ибо ничтожны в сравнении внутренними врагами! Их не победить никакой сверхсилой! Вездесущий, неугомонный, вечно за чем-то гоняющийся человек даже во сне искусно оснащен вредным оружием. Эти солдаты невежественных вожделений стремятся убить всех нас – безрассуден человек, зарывающий в землю идеалы, предаваясь уделу большинства. Не кажется ли он немощным, тупым, бесчестным?
   – Уважаемый сэр, у вас нет никакого сострадания к сбитым с толку народным массам?
   Мудрец на мгновение смолк, затем уклончиво ответил:
   – Любить одновременно и незримого Бога – вместилище всех добродетелей, и зримого человека, явно не обладающего ничем, – часто затруднительно. Но искусность равносильна лабиринту. Внутреннее исследование быстро раскрывает единство всех умов – прочное сродство эгоистических побуждений. По крайней мере, в одном этом отношении обнаруживается братство человечества. Ошеломляющее смирение сопровождает это уравнивающее открытие. Оно вызревает в сострадание к собратьям, слепых относительно целительных потенций души, ожидающей исследования.
   – Святые всех веков чувствовали, подобно вам, горести мира.
   – Только мелкий человек теряет ответственность за несчастья других, замкнувшись в собственном узком страдании, – суровое лицо садху заметно смягчилось. – Тот, кто практикует рассечение себя скальпелем, узнает расширение вселенского сострадания. Ему даруется освобождение от оглушающих требований эго. Любовь Господа расцветает на такой почве. Создание в конце концов обращается к своему Творцу, если и не по иной причине, то хотя бы для того, чтобы вопросить с болью: «Почему, Господи, почему?» Через боль, под позорными ударами хлыста человек, наконец, приходит к Бесконечному Присутствию, чья красота только и должна привлекать его.
   Мудрец и я находились в калькуттском храме Калигхат, куда я пришел взглянуть на его прославленное великолепие. Широким жестом мой случайный собеседник как бы разрушил его:
   – Кирпичи и известковый раствор ни о чем не говорят, сердце открывается лишь в ответ на человеческую песнь бытия.
   Мы брели к манящему сиянием солнцу у входа, где группами расхаживали почитатели Господа.
   – Ты молод, – мудрец задумчиво оглядел меня. – Индия тоже молода. Древние риши[3] создали нетленные образы духовной жизни. Их древние изречения созвучны нашему времени и этой стране. Не устаревшие и неуязвимые перед ухищрениями материализма, дисциплинирующие наставления все еще хранят Индию. Приходившие в замешательство в течение тысячелетий, ученые могут дерзнуть вычислить: скептическое Время подтвердило ценность Вед! Возьми это в наследство.

 

   Когда я почтительно прощался с красноречивым садху, он проявил себя ясновидцем:
   – Сегодня, после ухода отсюда, ты столкнешься с необычным опытом.
   Покинув окрестности храма и бесцельно бредя, завернув за угол, я наткнулся на старого знакомого, одного из тех собратьев, чья способность поговорить пренебрегает всякими понятиями о времени и объемлет вечность.
   – Я тебя быстро отпущу, – сказал он, – если ты мне расскажешь все, что случилось за годы нашей разлуки.
   – Вот парадокс! А я должен тебя сейчас оставить.
   Но он вцепился в меня руками, стараясь выдавить новости. В голове пролетела забавная мысль, что он напоминает голодного волка: чем больше я рассказываю, тем более жадно он вынюхивает новости. Про себя я молил богиню Кали изобрести приличный способ исчезнуть.
   Мой собеседник внезапно ушел. Я вздохнул с облегчением и прибавил шагу, опасаясь рецидива лихорадки говорливости. Услышав сзади нагоняющие меня шаги, я пошел еще быстрее, не смея оглянуться. Но юноша одним прыжком настиг меня, обняв за плечи.
   – Я забыл сказать тебе о Гандха Баба («Благоухающем святом»), удостаивающем своим присутствием вон тот дом. Познакомься с ним, он интересен. Ты можешь столкнуться с необычным явлением. Прощай. Указав на жилище в нескольких метрах от нас, он действительно оставил меня.
   В уме мелькнуло предсказание садху в храме Калигхат, выраженное почти теми же словами. Явно заинтригованный, я направился к дому, где был введен в просторную гостиную. На толстом ковре оранжевого цвета по-восточному сидело много людей. До моих ушей донесся благоговейный шепот:
   – Вот на леопардовой шкуре Гандха Баба. Он может наделить все не обладающее никаким запахом естественным ароматом любого цветка, оживить увядающий цветок или заставить кожу человека издавать восхитительный аромат.
   Я посмотрел прямо на святого, его быстрый взгляд остановился на мне. Он был полный, бородатый, со смуглой кожей и большими светлыми глазами.
   – Сын мой, я рад тебя видеть. Скажи, чего ты хочешь. Тебе, наверное, нравится какой-нибудь запах?
   – Для чего? – Его замечание показалось мне несколько наивным.
   – Чтобы испытать чудесное наслаждение благоуханиями.
   – Заставляя Бога творить запахи?
   – Что из того? Бог создает благоухания так или иначе.
   – Да, но лепит хрупкие флаконы лепестков для употребления, когда они свежи, а когда увянут – их выбрасывают. Вы можете материализовать цветы?
   – Да. Но обычно я вызываю благоухания, мой маленький друг.
   – Фабрики духов разоряться.
   – Я позволю им заниматься своим ремеслом! Моей целью является демонстрация силы Бога.
   – Сэр, разве нужно доказывать Бога? Разве не делает Он чудеса всегда и везде?
   – Да, но мы тоже должны проявлять некоторые из Его бесконечно разнообразных творческих замыслов.
   – Сколько времени вам потребовалось, чтобы овладеть этим искусством?
   – Двенадцать лет.
   – На изготовление духов астральными средствами? Мне кажется, мой почтенный святой, вы потратили дюжину лет на ароматы, которые можно за несколько рупий приобрести в цветочном магазине.
   – Ароматы увядают с цветами.
   – Ароматы увядают со смертью. Почему я должен желать то, что нравится только телу?
   – Мистер философ, ты мне нравишься. Ну-ка вытяни правую руку. – Он сделал жест благословения.
   Я был в нескольких футах от Гандха Баба, никого другого не было настолько близко, чтобы соприкоснуться со мной. Я протянул руку, до которой йог даже не дотронулся.
   – Какого запаха тебе хочется?
   – Розы.
   – Да будет так. К моему великому удивлению, от центра моей ладони сильно запахло чарующим ароматом розы.
   Через минуту я взял из стоящей вблизи вазы большой белый цветок без запаха.
   – Можно этот не пахнущий цветок пропитать запахом жасмина?
   – Да будет так.
   От лепестков мгновенно повеяло ароматом жасмина. Я поблагодарил чудотворца и сел рядом с одним из его учеников. Он сообщил мне, что Гандха Баба, настоящее имя которого было Вишудхананда, научился многим изумительным йоговским секретам у одного учителя в Тибете. Тибетский йог, уверял он меня, достиг возраста свыше тысячи лет.
   – Его ученик, Гандха Баба, не всегда совершает ароматные чудеса таким простым, буквальным образом, как ты сейчас видел, – ученик говорил с явной гордостью за учителя. – Его методика весьма разнообразна в соответствии с разницей темпераментов. Он удивителен! Среди его последователей имеется много интеллигенции живущей в Калькутте.
   Я решил не присоединяться к их числу. Гуру, «удивительный» слишком буквально, был мне не по вкусу. Вежливо поблагодарив Гандха Баба, я удалился, шагая в направлении дома и раздумывая о трех разных неожиданных встречах этого дня.
   В дверях нашего дома меня встретила Ума:
   – Ты становишься довольно элегантным, пользуясь духами!
   Не говоря ни слова, я предложил ей понюхать мою руку.
   – Какой приятный аромат розы! Он необычно силен!
   Подумав, что он «сильно необычен», я тихо поднес к ее носу астрально пахнущий цветок.
   – О, я люблю запах жасмина! – Она взяла цветок. Забавное недоумение отразилось на ее лице, потянув несколько раз носом, она ощутила запах жасмина от такого цветка, который вообще не должен его иметь. Ее реакция рассеяла мои сомнения в том, что Гандха Баба, возможно, вызывал состояние внушения, вследствие чего один я мог ощущать запахи.

 

   Позже я слышал от одного друга, Алакананды, что «Благоухающий святой» иногда демонстрировал одно достижение; мне бы хотелось, чтобы миллионы людей, умирающих от голода обладали им. "Я был в доме у Гандха Баба в Бурдване с сотней других гостей, – рассказывал он мне. – Был праздник. Поскольку этого йога считали способным к материализации предметов просто из воздуха, я в шутку попросил его произвести несколько мандаринов, сезон которых уже прошел. Сейчас же лючи[4], лежавшие на банановых листьях, стали вздуваться. В каждом хлебце оказалось по очищенному мандарину. С некоторой тревогой я надкусил свой мандарин, но нашел его восхитительным".
   Спустя годы я пришел к пониманию, как совершал Гандха Баба материализации. Метод этот, увы, вне сферы достижения голодных мирских масс.
   Различные раздражители, на которые у человека реагирует осязание, зрение, вкус, слух и обоняние, производятся благодаря преобразованиям вибраций атомов. Они же, в свою очередь, регулируются праной – жизнетронами, тонкими жизненными силами, более тонкими, чем атомные, разумно заряженными пятью характерными чувствительными идейными субстанциями.
   Гандха Баба, приводя себя в соответствие с пранической силой, благодаря некоторой йоговской технике, был в состоянии управлять жизнетронами, перестраивая их вибраторную структуру для получения желаемого результата. Производимые им ароматы, фрукты и прочие чудеса фактически были материализациями земных вибраций, а не гипнотически вызванными внутренними ощущениями.
   Гипноз применяется врачами при некоторых хирургических вмешательствах как психический хлороформ для тех, кому анестезия может повредить. Но гипнотическое состояние вредно при частом применении, его результатом является отрицательный эффект – разрушение со временем психики. Гипноз – это нарушение границ, посягательство на территорию сознания другого[5]. Его временные достижения не имеют ничего общего с чудесами, совершаемыми людьми божественного сознания. Бодрствующие в Боге подлинные святые производят изменения в этом призрачном мире посредством воли, гармонично согласованной с Творческим Космическим Мечтателем[6].
   Делать чудеса – такие, как показывал «Благоухающий святой», – эффектно, но духовно бесполезно. Добиться незначительной цели ради развлечений – это отклонения от серьезных поисков Бога.
   Показное хвастовство необычными силами открыто осуждается учителями. Персидский мистик Абу Саид однажды высмеял некоторых факиров[7], кичившихся чудесными воздействиями на воду, воздух и пространство: «Лягушка в воде находится в своем доме! – с легкой насмешкой сказал Абу Саид. – Вороны и грифы легко летают в воздухе, дьявол одновременно пребывает на Востоке и на Западе! Настоящий человек – тот, кто живет в праведности среди собратьев, кто покупает и продает, но тем не менее никогда ни на один миг не забывает о Боге!»[8]
   В другом случае великий персидский учитель так изложил взгляды на религиозную жизнь: «Выбросьте из головы все эгоистичные желания и амбиции и даруйте свободно то, что в руках, и никогда не отступайте от ударов напастей!»
   Ни беспристрастный мудрец в храме Калигхат, ни обученный в Тибете йог не удовлетворили моего стремления найти гуру. Сердце мое не нуждалось в наставнике, требующем признания и возгласов «браво!». Когда я, наконец, повстречал учителя, он научил меня измерять настоящего человека только величием примера.
 


Глава 6
Свами Тигр

 

   – Я узнал адрес свами Тигра. Давай навестим его завтра.
   Это приятное предложение исходило от Чанди, одного из школьных друзей. У меня было горячее желание встретиться со святым, который до принятия монашества ловил тигров и сражался с ними голыми руками. Я испытывал сильный мальчишеский восторг перед такими замечательными подвигами.
   Утро следующего дня было по-зимнему холодным, но мы с Чанди весело отправились в путь. После долгих тщетных поисков в Бхованипуре, расположенном за Калькуттой, мы пришли к нужному дому. На двери было два металлических звонка, в которые я пронзительно позвонил. Несмотря на шум, слуга приблизился неторопливой походкой. Его ироническая улыбка намекала на то, что шумные посетители бессильны нарушить покой дома святого.
   Ощутив молчаливый упрек, мы с товарищем выразили большую признательность за приглашение в гостиную. Наше долгое ожидание там вызвало опасения. Неписанный закон Индии для искателя истины – терпение; учитель мог намеренно испытывать искренность порыва встречи с ним. Это психологическое правило широко применяется на Западе докторами и зубными врачами!
   Наконец слуга позвал нас, и мы вошли в спальню. Знаменитый свами Сохонг[1] сидел на помосте. Вид его огромного тела подействовал на нас странным образом. Мы стояли с вытаращенными глазами, не говоря ни слова. Никогда ранее нам не приходилось видеть такой грудной клетки и таких бицепсов, походивших на футбольный мяч. Свирепое, но спокойное лицо свами украшали борода и усы, на необъятной шее лежали ниспадающие волосы. В темных глазах было что-то одновременно и от голубя, и от тигра. Он был раздет, если не считать тигровой шкуры, обвивающей его мускулистую талию.
   Обретя дар речи, я и Чанди приветствовали монаха, выразив восхищение его отвагой на необычной арене семейства кошачьих.
   – Не расскажете ли вы нам, как можно голыми руками одолеть самого лютого зверя джунглей – бенгальского тигра?
   – Дети мои, мне ничего не стоит драться с тиграми. Если нужно, я могу сделать это хоть сегодня, – он по детски улыбнулся. – Вы считаете тигров тиграми, а для меня они домашние кошечки.
   – Свамиджи, я думаю, что мог бы внушить своему подсознанию мысль, что тигры – это домашние кошечки, но разве можно заставить поверить в это тигра?
   – Разумеется, сила тоже необходима. Нельзя ожидать победы от младенца, вообразившего, что тигр – это домашняя кошечка! Мое надежное оружие – это могучие руки!
   Мы проследовали за ним во внутренний дворик, где он ударил по краю стены. Один кирпич с грохотом свалился на пол. Через зияющее пространство выбитого зуба стены четко проглядывало небо. Я был потрясен. «Тот, кто мог одним ударом выбить скрепленный известковым раствором кирпич из прочной стенной кладки, – подумал я, – конечно, способен выбить тигру зубы!»
   – Многие обладают такой же силой, но им не хватает хладнокровия. Крепкие телом, но не духом, падают в обморок от одного лишь вида дикого зверя, разгуливающего свободно в джунглях. Тигр по свирепости в своей естественной среде значительно отличается от накормленных опиумом цирковых животных. Такой же силой Геракла обладали многие, тем не менее при нападении бенгальского тигра от страха впадали в жалкое, беспомощное состояние. Воздействуя таким образом, тигр делает людей столь же бессильными, как домашних кошечек. Но человек, обладающий достаточно сильным телом и бесконечно сильной волей, может поменяться с тигром ролями и заставить его почувствовать себя беспомощным, как домашняя кошечка. Как часто именно так я и делал!
   Я был почти готов поверить, что этот титан передо мной был в состоянии осуществить метаморфозу: тигр – кошечка. Казалось, он был настроен говорить. Чанди и я почтительно слушали.
   – Разум – властелин мышц. Сила удара молота зависит от прилагаемой энергии. Мощь, проявляемая в теле человека, зависит от его настойчивой воли и мужества. Тело буквально создается и поддерживается разумом. Вследствие давления инстинктов из прошлых жизней сила или слабость просачиваются в человеческое сознание. Они выражаются в привычках, которые, в свою очередь, проявляются в теле как желательное или нежелательное состояние. Внешняя бренность имеет умственное происхождение. В порочном круге тело, связанное привычками, расстраивает разум. Если хозяин позволяет командовать собой слуге, то слуга становится хозяином. Аналогичным образом порабощается разум, подчиняясь диктатуре тела.
   По нашей просьбе удивительный свами согласился рассказать кое-что о своей жизни:
   – Предметом моих ранних желаний было сражаться с тиграми. Воля у меня была могучая, но тело хилое.
   У меня вырвался возглас удивления. Казалось невероятным, чтобы этому человеку с плечами Атланта когда-либо была знакома слабость.
   – Это благодаря постоянной стабильности мыслей о здоровье и силе я превозмог немощь. Я имею все основания превозносить непреодолимую силу разума, являющегося, как я убедился, подлинным покорителем и бенгальских тигров.

 

   – Считаете ли вы, почтенный свами, что и я мог бы когда-нибудь сражаться с тиграми? – Это был единственный раз, когда причудливое честолюбие посетило меня.
   – Да, – улыбнулся он. – Но тигры бывают разные, некоторые из них бродят в джунглях человеческих страстей. Оттого, что колотят бессознательных зверей, нет никакой духовной пользы. Побеждать лучше зверей внутренних.
   – Не расскажите ли вы нам, сэр, как из укротителя диких тигров вы превратились в укротителя дикий страстей?
   Свами Тигр впал в молчание, взгляд стал отсутствующим, вызывая видения прошлых лет. Я заметил некоторую внутреннюю борьбу в нем: решиться ли удовлетворить мою просьбу? Наконец он улыбнулся в молчаливой покорности.
   "Когда моя слава достигла зенита, она вызывала опьянение гордыней. Я решил не только сражаться с тиграми, но и демонстрировать их в разных трюках. Честолюбие желало заставлять диких зверей вести себя подобно домашним. Я стал вершить подвиги публично с доставляющим удовольствие успехом.
   Однажды вечером ко мне в комнату в задумчивости вошел отец и сказал:
   – Сын, я должен предостеречь тебя. Мне хотелось бы спасти тебя от будущих несчастий, производимых жерновами причин и следствий.
   – Отец, разве ты фаталист? Следует ли позволять ослаблять стремительный поток моей деятельности из-за предрассудков?
   – Я не фаталист, сынок, – ответил отец. – Но я верю в беспристрастный закон возмездия, как тому учат Священные Писания. В семье джунглей зреет против тебя обида. Когда-нибудь тебе придется поплатиться за это.
   – Отец, ты меня удивляешь! Ты хорошо знаешь, что тигры – красивые, но безжалостные животные! Кто знает, может быть, мои удары вбивают некоторое здравомыслие в их тупые головы? Я – директор лесной воспитательной школы, обучающей обитателей хорошим манерам! Отец, пожалуйста, считай меня укротителем тигров, но ни в коем случае не убийцей. Как мои добрые дела могут навлечь беду? Прошу, не пользуйся своей властью, чтобы изменить мою жизнь".
   Чанди и я были все внимание, понимая эту дилемму прошлого. В Индии детям нелегко ослушаться воли родителей. Свами Тигр продолжал:
   "В стоическом молчании отец выслушал мое объяснение. Затем последовало откровение, произнесенное мрачным тоном:
   – Сын, ты вынуждаешь передать зловещее предостережение одного святого, приходившего ко мне вчера, когда я был в медитации. Он сказал: «Дорогой друг, я пришел с вестью для твоего воинственного сына. Пусть прекратит дикую деятельность, иначе его следующая встреча с тигром закончится тяжкими ранами и смертельной слабостью в течение шести месяцев. Тогда уж он непременно откажется от прежних привычек и станет монахом».
   Рассказ этот не произвел на меня впечатления. Я считал, что отец стал доверчивой жертвой заблуждения фанатика".
   Свами Тигр сделал это признание с жестом нетерпения, как если бы это была какая-то глупость. Наступило долгое жуткое молчание, казалось, что он забыл о нашем присутствии. Внезапно приглушенным голосом он вновь принялся за прерванную нить рассказа:
   "Немного спустя после отцовского предостережения я посетил столицу Куч Бихара. Живописный край был для меня новым, и я ожидал успокоительной перемены. Как и повсюду, по улицам меня сопровождали группы любопытных жителей города, от которых доносились обрывки шепота: «Это тот самый человек, который сражается с дикими тиграми». «У него ноги или стволы деревьев?». «Взгляни на его лицо! Он, должно быть, воплощение самого царя тигров!».
   Вы знаете, что деревенские ребятишки действуют подобно последнему выпуску газет. С какой скоростью понеслись затем от дома к дому сводки устного телеграфа женщин! За несколько часов моего присутствия весь город пришел в состояние возбуждения.
   Вечером, спокойно отдыхая, я вдруг услышал цокот копыт скачущих галопом коней. Они остановились прямо перед моим жильем. Вошли несколько высоких полицейских с тюрбанами на головах. Я был ошеломлен. «Для этих ставленников человеческого закона все возможно, – подумал я. – Интересно, не собираются ли они дать мне нагоняй за дела, о которых я не имею никакого представления?» Однако полицейские поклонились с необычайной почтительностью:
   – Уважаемый сэр, нас послали приветствовать вас от имени раджи Куч Бихара. Он рад пригласить вас к себе во дворец завтра утром.
   На некоторое время я задумался над этой перспективой. Оттого, что мое спокойное путешествие таким образом прервалось, по какой-то непонятной причине возникло ощущение острого сожаления. Однако вежливая манера полисмена меня тронула, и я согласился.
   На другой день я был смущен помпезным эскортом от самых дверей. Мне подали великолепную карету, запряженную четверкой коней, слуга держал надо мной богато украшенный зонт, защищающий от палящего солнца. Я наслаждался приятной поездкой по городу и лесистым окрестностям. Царский отпрыск сам вышел к воротам дворца для приветствия. Предложив собственное обитое золотой парчой кресло, он сел в кресло попроще.
   "Вся эта любезность определенно во что-нибудь обойдется:, – думал я с возрастающим удивлением. Однако побуждение раджи скоро выяснилось:

 

   – Мой город наполнен слухами, что вы можете сражаться с дикими тиграми одними лишь голыми руками. Это верно?
   – Совершенно верно.
   – Я едва могу этому поверить! Вы – бенгалец из Калькутты, воспитанный в городе на белом рисе. Пожалуйста, будьте откровенны – не дрались ли вы с мягкотелыми, утомленными опиумом животными? – говорил он громко, с сарказмом и легким провинциальным акцентом. Я не удостоил ответом этот оскорбительный вопрос. Раджа продолжал: – Я предлагаю вам сразиться с моим недавно пойманным тигром Раджой Бегумом[2]. Если вы сможете успешно устоять против него, связать его цепью и оставить клетку в полном сознании, этот бенгальский тигр – ваш! Наградой будут также несколько тысяч рупий и многие другие дары. Если же вы откажетесь встретиться с ним в поединке, я по всему государству объявлю вас обманщиком!
   Словно пулей поразила меня его оскорбительная речь. В гневе я был вынужден согласиться. Приподнявшись в возбуждении с кресла, раджа вновь опустился в него с садистской ухмылкой. Мне вспомнились римские императоры, услаждавшие себя зрелищами, выпуская последователей христиан на арену со зверями.
   – Поединок состоится через неделю, – сказал он. – Я сожалею, что до него не могу вам позволить посмотреть на тигра.
   Не знаю, боялся ли раджа, что я попытаюсь загипнотизировать зверя или тайно накормить его опиумом. Покидая дворец, я про себя с иронией отметил, что царского зонта и кареты теперь недостает.
   Всю неделю я методично готовил ум и тело к предстоящему тяжкому испытанию. От слуги я узнал о фантастических выдумках. Страшное предсказание святого отцу каким-то образом распространялось везде. Многие простые сельские жители верили, что проклятый богами злой дух вновь воплотился тигром, принимая по ночам разные дьявольские обличья, а днем становился полосатым зверем. Полагали, что этот демон-тигр послан для того, чтобы меня покарать. Другая версия заключалась в том, что молитвы зверей Небесному Тигру получили ответ в образе Раджи Бегума. Он должен был стать орудием моего наказания – двуногого смельчака, так оскорбляющего весь род тигров! Человек без шкуры, без клыков, осмеливающийся бросить вызов вооруженному когтистыми лапами тигру со стальными мышцами. Сила сконцентрированного возмущения всех униженных тигров, говорили сельские жители, выросла до такой степени, что способна привести в действие скрытые законы и сразить гордого укротителя.
   Далее слуга сказал, что раджа по собственной инициативе стал менеджером схватки между человеком и зверем. Он наблюдал за возведением павильона, способного выдержать штурм и рассчитанного на тысячи людей. В его центре в огромной железной клетке, для безопасности окруженной наружной камерой, был Раджа Бегум. Пленник то и дело разражался ревом, леденящим кровь. Его скудно кормили, чтобы возбудить дикий аппетит. Возможно, раджа надеялся, что я стану вознаграждающей пищей!
   В ответ на бой барабанов, возвещавших об уникальном состязании, гигантский поток горожан и жителей пригородов энергично устремился покупать билеты. В день битвы тысячам людей из-за недостатка мест в билетах было отказано. Многие прорвались через отверстия в навесе и заполнили пространство под галереями".
   Мое возбуждение от рассказа свами Тигра с приближением кульминации возрастало. Чанди также был нем от восхищения.
   "Я спокойно появился под пронзительный рев Раджи Бегума и несвязный говор охваченных ужасом зрителей, – продолжал свами Тигр. – На мне не было никакой одежды, кроме той, что скудно обвивала талию. Я открыл засов на двери камеры и спокойно закрыл ее за собой. Тигр почуял кровь. С оглушительным грохотом бросаясь на прутья, он испустил дикий рев приветствия. Публика стихла в жалостливом страхе, я казался робким ягненком перед яростным зверем. В один миг я оказался внутри клетки, но когда закрывал ее, Раджа Бегум стремительно набросился на меня. Правая рука была безнадежно разодрана. Кровь человека, лучшее лакомство из известных тигру, лилась ужасным потоком. Пророчество святого, казалось, вот-вот сбудется.
   Я мгновенно оправился от шока первого самого серьезного ранения из всех, которые когда-либо получал. Заткнув окровавленные пальцы за одеяние на талии и тем самым освободив себя от их вида, я взмахнул левой рукой и нанес удар, способный раздробить кости. Зверь отлетел назад, завертевшись в задней части клетки, и конвульсивно прыгнул вперед. Мое знаменитое кулачное наказание обрушилось на его голову. Но вкус крови действовал на Раджу Бегума, подобно первому возбуждающему глотку вина на долго воздерживавшегося алкоголика. С оглушающим ревом зверь напал на меня с возросшей яростью. Защита лишь одной рукой была недостаточной и делала меня досягаемым для когтей и клыков. Но я награждал его ошеломляющим воздаянием. Клетка была кромешным адом. Кровь брызгала во все стороны, из глотки зверя вырывался рев боли и ярости – мы бились насмерть.

 

   «Застрелите тигра! Убейте его!» – раздавались возгласы среди зрителей. – Человек и зверь двигались так быстро, что страж промахнулся. Я собрал всю силу воли, дико вскрикнул и нанес последний сокрушающий удар. Тигр рухнул на землю и затих".
   – Как домашняя кошечка! – вставил я.
   Свами от души рассмеялся, затем продолжил захватывающий рассказ:
   "Наконец Раджа Бегум был побежден. Кроме того, была унижена его царская гордость: своими искалеченными руками я дерзко разжал его челюсти. На один драматический момент я задержал свою голову в зияющем капкане смерти. Затем, оглядев клетку в поисках цепи, я сорвал ее с дверей, привязал тигра за шею к прутьям клетки и с триумфом вышел.
   Но это дьявольское отродье, Раджа Бегум, обладал запасом жизненных сил, достойным предполагаемого демонического происхождения. Невероятным рывком он разорвал цепь и вскочил мне на спину. Ощутив острую боль в плече, оказавшемся в челюстях тигра, я рухнул на пол, но вмиг подмял его под себя. Под безжалостными ударами вероломный зверь впал в полубессознательное состояние. На этот раз закрепив его более тщательно, я медленно покинул клетку.
   Я был ошеломлен вновь, на этот раз от восторга. Приветственный рев зрителей как бы вырывался из единой гигантской груди. Насмерть израненный, я тем не менее выполнил три условия битвы: сразился с тигром, связал его цепью и покинул клетку, не требуя себе никакой помощи. В придачу я так здорово побил агрессивного зверя, что он согласился взглянуть сквозь пальцы на подходящую награду – мою голову в его пасти!
   После того, как раны были вылечены, я был удостоен почестей и украшен венком. Тысячи золотых монет сыпались к моим ногам, весь город праздновал. Со всех сторон слышались бесконечные обсуждения победы над одним из самых больших и свирепых тигров, которых когда-либо приходилось видеть. Раджа Бегум, как было обещано, был подарен мне, но я не ощущал восторга. В сердце произошла духовная перемена. Казалось, что с последним выходом из клетки я также закрыл и дверь к мирскому честолюбию. Настал скорбный период. Шесть месяцев я лежал от заражения крови. Как только оказалось возможным покинуть Куч Бихар, я вернулся в родной город.
   – Я знаю теперь, что мой учитель – тот, кто дал мудрое предостережение, – смиренно признался я отцу. – О, если бы я мог найти его.
   Мое стремление было искренним, ибо однажды он явился без предупреждения.
   – Достаточно укрощать тигров, – сказал святой со спокойной уверенностью, – идем со мной, я буду учить тебя покорять зверей невежества, бродящих в джунглях человеческого разума. Ты привык к публике. Пусть ею будет плеяда ангелов, развлекаемых твоим захватывающим мастерством в йоге!
   Я был наставлен на духовный путь своим святым гуру. Он открыл врата моей души, заржавевшие и не поддающиеся от долгого неупотребления. Рука об руку мы отправились в Гималаи для моего обучения".
   Чанди и я, признательные за описание могущественной жизни, склонились у ног свами. Так мы с другом были щедро вознаграждены за долгое испытание ожиданием в холодной гостиной!
 


Глава 7
Левитирующий святой

   – Прошлой ночью я видел йога, парящего в воздухе в нескольких футах над группой людей, – сделал впечатляющее сообщение мой друг Упендра Мохун Чоудхури.
   Восторженно улыбнувшись, я сказал ему:
   – Может быть, я угадаю его имя. Это был Бхадури Махасая с Верхней Окружной улицы. Упендра кивнул, слегка удрученный тем, что это сообщение не оказалось новостью. Моя любознательность относительно святых была хорошо известна друзьям. Им доставляло удовольствие наводить меня на свежий след.
   – Этот йог живет близко от моего дома, и я часто у него бываю. – Эти слова вызвали живой интерес Упендры, и я сделал дальнейшее признание: – Я видел удивительные проявления его способностей. Он мастерски овладел различными пранаямами[1], упомянутыми в древних йоговских трактатах при описании восьми ступеней йоги Патанджали[2]. Однажды Бхадури Махасая проделывал при мне пранаяму бхастрику[3] с такой удивительной силой, что казалось, что в комнате разразился настоящий шторм. Затем он прекратил громоподобное дыхание и стал недвижен в высоком состоянии сверхсознания[4]. Атмосфера покоя после бури была незабываемой.

 

   – Я слышал, что святой никогда не выходит из дома. – В тоне Упендры было легкое недоверие.
   – Это действительно так! Он не выходил из дома лет двадцать, но немного смягчает это правило, установленное им самим, во время святых празднеств, когда выходит на тротуар перед своей дверью. Туда приходит много нищих, так как святой Бхадури известен чутким сердцем.
   – Как же он удерживается в воздухе, игнорируя закон гравитации?
   – Тело йога утрачивает вес после применения некоторых пранаям. Тогда оно левитирует и прыгает с места на место, как лягушка. Известно, что даже те святые, которые не занимаются традиционной йогой, левитируют в состоянии глубокой преданности Богу.
   – Мне хотелось бы побольше узнать об этом мудреце. Бываешь ли ты на его вечерних собраниях? – Глаза Упендры горели любопытством.
   – Да, часто. Мне очень нравится его остроумие. Мой продолжительный смех иногда нарушает торжественную серьезность собраний. Святой не сердится, но его ученики поглядывают на меня осуждающе.
   Днем, по пути из школы домой, я проходил мимо обители Бхадури Махасая и решился на визит. Йог был недосягаем для широкой публики. Одинокий ученик, занимающий нижний этаж, следил за покоем учителя. Ученик был в некотором роде педантом. Он осведомился, есть ли у меня «приглашение». Его гуру явился как раз вовремя, чтобы спасти меня от неминуемого изгнания.
   – Пусть Мукунда зайдет, если хочет. – В глазах мудреца отразилась улыбка. – Моя уединенность существует не для собственного комфорта, но для удобства других. Мирские люди не любят прямоты, уничтожающей их иллюзии. Мало того, что святые встречаются редко, их еще и страшатся. Даже в Священных Писаниях говорится, что их смущаются!
   Я последовал за Бхадури Махасая в его комнату на втором этаже, из которой он выходил редко. Некоторые учителя, пока полностью не утвердятся, удаляют из поля внимания панораму мирских сует. Современниками мудреца являются не только те, кто относится к сугубо настоящему времени.
   – Махариши[5], вы первый йог из тех, кого я знал, всегда остающийся дома.
   – Иногда Бог сажает Своих святых на необычную почву, дабы мы не считали, что можем его проигнорировать!
 

 

Бхадури Махасая.
«Левитирующий святой».

   – Махариши, мне хотелось бы, чтобы вы для пользы мира написали книгу о йоге.
   – Я воспитываю учеников. Они и их ученики будут живыми книгами, защищенными как от естественного разрушения, так и от своевольных толкований критиков.
 
   Мудрец заключил вибрации жизни своего тела в позу лотоса. Ему было семьдесят лет, но, несмотря на это, в нем не обнаруживались никакие отрицательные признаки возраста или сидячего образа жизни. Крепкий и прямой, он был идеален во всех отношениях. Лицо его было ликом риши, описываемых в древних текстах. С величественной головой и пышной бородой, он всегда сидел совершенно прямо, остановив свой спокойный взор на Вездесущем.
   Святой и я вошли в блаженное медитативное состояние. Через час мое внимание привлек его нежный голос:
   – Ты часто входишь в молчание, но развил ли ты анубхаву?[6] – Он напомнил мне то, что Бога следует любить больше, чем медитацию: – Не следует принимать технику за цель.
   Предложив несколько плодов манго, с добродушным остроумием, которое я находил восхитительным в его серьезной натуре, он заметил:
   – Люди в общем больше предпочитают джала-йогу (единение с пищей), нежели дхьяна-йогу (единение с Богом).
   Каламбур йога бурно подействовал на меня.
   – Что у тебя за смех! – глаза его отразили нежность. Его же лицо было всегда серьезным, хоты в нем угадывалась улыбка экстаза. Божественная радость постоянно пряталась в больших лотосных глазах. Мудрец указал на несколько толстых конвертов на столе: – Вон те письма пришли из далекой Америки. Я переписываюсь с несколькими обществами, члены которых интересуются йогой. Они по-новому открывают Индию, с лучшим чувством направления, чем Колумб. Я рад им помочь. Знание йоги открыто, как дневной свет, для всех, кто хочет его получить.
   То, что риши считают важным для спасения людей, не стоит выхолащивать для Запада. Ни Восток, ни Запад, схожие в душе, хотя внешний опыт у них и различен, не придут к расцвету, если не практиковать какую-либо форму дисциплинирующей йоги.
   Святой задержал на мне спокойный взгляд. Я не понял, что его речь была завуалированным пророчеством. Только теперь, когда я пишу эти строки, пришло понимание полного смысла случайных намеков, которые он часто делал на то, что я когда-нибудь принесу в Америку учения Индии.
   – Махариши, мне хотелось бы, чтобы вы для пользы мира написали книгу о йоге.
   – Я воспитываю учеников. Они и их ученики будут живыми книгами, защищенными как от естественного разрушения, так и от своевольных толкований критиков.
   Я оставался наедине с йогом, пока вечером не прибыли его ученики. Бхадури Махасая начал одну из неподражаемых бесед. Как чистый поток, смывал он умственную грязь со своих слушателей, неся их к Богу. Его замечательные притчи выражались на безупречном бенгали.

   В этот вечер Бхадури Махасая излагал разные философские вопросы в связи с жизнью Мирибаи, средневековой махарани Раджпутана, оставившей жизнь во дворце в поисках общества святых. Великий саньясин Санатана Госвами отказался принять ее, потому что она была женщиной. Однако ответ поверг его в смирении к ее стопам: «Скажи учителю, – ответила она, – что я не знаю, есть ли во вселенной какой-либо мужчина, кроме Бога. Разве мы все не женщины перед ним?»[7]
   Мирабаи написала много экстатических песен, все еще хранимых Индией. Здесь я перевел одну из них:

 
Если б постоянным плаванием можно бы было осознать Бога,
Я скорее бы стала китом в глубине;
Если б Его можно было узнать, питаясь плодами и корнями,
Охотно бы я приняла образ козочки;
Если б перебирание четок открывало Его,
Я отсчитывала бы молитвы на огромных четках;
Если поклоны пред каменным изваянием раскрыли б Его,
Я б смиренно поклонялась каменной горе;
Если б питьем молока можно бы было выпить Его,
Много телят и детей познали б Его;
Если оставление жены могло бы вызвать Его,
Не были бы тысячи евнухами?
Мирабаи знает: чтобы найти Единого Бога,
Единственно необходима – Любовь.
 

   Некоторые ученики клали рупии в домашние туфли Бхадури Махасая, лежавшие сбоку от него, когда он сидел в йоговской позе. Это подношение уважения, обычного в Индии, указывает, что ученик слагает материальные блага к стопам гуру. Благодарные друзья – это только замаскированный Господь, заботящийся о Себе Самом.
   – Учитель, вы удивительны! – прощаясь, заметил один из учеников, бросив пылкий взгляд на патриархального мудреца. – Вы отреклись от богатства и удобств, для того чтобы искать Бога и учить нас мудрости! – Было хорошо известно, что Бхадури Махасая в раннем детстве отказался от большого семейного богатства, когда, преданный своему делу, вступил на йоговский путь.
   – Ты все перевернул! – на лице святого был мягкий упрек. – Я оставил несколько жалких рупий и несколько незначительных удовольствий ради Космического Царства бесконечного блаженства. В чем же мое отречение? Я знаю радость участия во владении истинным сокровищем. Разве это жертва? Вот близорукий мирской люд – настоящие отрекшиеся! Они отказываются от ни с чем не сравнимого божественного обладания ради жалких земных игрушек!
   Я позабавился этим парадоксальным взглядом на отречение – взглядом, возлагающем корону Креза на любого святого нищего и в то же время обращающим всех гордых миллионеров в мучеников, не осознавших источника мук.
   – Божественный порядок устраивает наше будущее более мудро, чем любая страховая компания. – В последних словах учителя было осознанное кредо его веры. – Мир полон беспокойных людей, верующих в некую внешнюю гарантию. Их горькие мысли подобны шрамам на их лбах. Единый, Кто с первого вздоха дал нам воздух и молоко, знает, как обеспечить постоянно преданных Ему.
   Я продолжал паломничества в дом святого после окончания уроков в школе. С тихим усердием помогал он мне достигать анубхавы. Через некоторое время он переехал на улицу Рам Мохан Роя, находящуюся далеко от моего дома. Любящие ученики построили ему новое жилье, известное как Наджендра Мат[8].
   Хотя мне и придется забежать на несколько лет вперед, я приведу последние слова Бхадури Махасая, обращенные ко мне. Незадолго до отъезда на Запад я разыскал его и, смиренно склонившись, получил прощальное благословение:
   – Сын, поезжай в Америку. Сделай своим щитом достоинство седой Индии. Победа написана на твоем челе. Далекие благородные люди хорошо примут тебя.
 


Глава 8
Великий ученый Индии Джагдиш Чандра Бос

   – Изобретение радио Джагдишем Чандра Босом предвосхитило изобретение Маркони.
   Услышав нечаянно это смелое замечание, я подошел к группе профессоров, занятых ученой дискуссией на тротуаре. Если мотивом присоединения к ним была расовая гордость, то я сожалею об этом. Однако не отрицаю живого интереса к доказательству того, что Индия может играть ведущую роль не только в метафизике, но и в физике.
   – Что вы имеете в виду, сэр? – Бос первым изобрел беспроволочный когерер и прибор для регистрации рефракции электроволн. Но индийский ученый не использует свои изобретения в коммерческих целях. С мира неорганического он скорее переключает внимание на мир органический. Его открытия в области физиологии растений, явившиеся переворотом в науке, превзошли даже его фундаментальные достижения в области физики, – любезно пояснил профессор. Я вежливо поблагодарил своего ментора. Он добавил: – Великий ученый – один из профессоров президентского колледжа.
   На следующий день нанеся визит в дом этого мудреца, находившийся недалеко от моего дома, я долго любовался им с почтительного расстояния. Серьезный и застенчивый ботаник любезно поклонился мне. Это был статный, крепкий мужчина лет пятидесяти, с густыми волосами, широким лбом и рассеянным взглядом мечтателя. Четкость в голосе обнаруживала в нем серьезного ученого.

   – Я недавно вернулся из поездки по научным обществам Запада. Их члены проявляли глубокий интерес к чутким приборам моих изобретений, показывающих нераздельное единство всей жизни[1]. Крескограф[2] Боса имеет возможность увеличения объектов более чем в десять миллионов раз. Световой микроскоп, например, способный увеличивать лишь в несколько тысяч раз, тем не менее активно стимулировал развитие биологической науки. Крескограф открывает перспективы, которые трудно переоценить.
   – Вы много сделали, сэр, чтобы руками бескорыстной науки ускорить объединение Востока и Запада.
   – Я получил образование в Кембридже. Западный метод, подвергающий любую теорию тщательной экспериментальной проверке, замечателен! Эта эмпирическая процедура шла рука об руку со способностью к интроспекции, являющейся моим восточным наследием. Вместе они дали возможность нарушить долгое безмолвие царства природы. Контрольные карты моего крескографа являются для большинства скептиков доказательством того, что растения обладают чувствительной нервной системой и разносторонней эмоциональной жизнью. Любовь, ненависть, радость, страх, удовольствие, страдание, раздражение, оцепенение и иные адекватные реакции на возбуждение столь же присущи растениям, как и животным.
   – Профессор, до вас единое биение жизни во всех творениях могло показаться только поэтическим образом! Один мой знакомый святой никогда не рвал цветов: «Разве я могу похитить гордость красоты у куста розы? Разве я могу оскорбить его достоинство грубым раздеванием?» Его нежные слова буквально подтверждаются вашими открытиями.
   – Поэт обладает сокровенной связью с истиной, тогда как ученый достигает ее с трудом. Приходите как-нибудь в мою лабораторию и взгляните на недвусмысленное свидетельство крескографа.
   Я с благодарностью принял приглашение и удалился. Позже я услышал, что этот ботаник ушел из президентского колледжа с намерением создать исследовательский центр в Калькутте.
   Когда институт Боса открылся, я присутствовал во время его освящения. Сотни энтузиастов ходили по множеству помещений. Я был очарован красотой и духовным символизмом нового дома науки. Его парадный вход был увенчан старинной реликвией из отдаленной святыни. Позади водоема с лотосами[3] – скульптура женщины с факелом, отражающая уважение индусов к женщине как бессмертной носительнице света. В саду – небольшой храм, посвященный Непроявленному, стоящему за всеми явлениями. Отсутствие какого-либо образа на алтаре подразумевало идею божественной бестелесности.
   Речь Боса по такому значительному случаю вполне могла бы исходить из уст какого-нибудь вдохновенного древнего риши.
   "Ныне я освящаю этот институт не просто как лабораторию, но как храм. – Его благоговейная торжественность, подобно незримому покрову, окутывала переполненную аудиторию. – В своих исследованиях я неосознанно перешел границу между физикой и физиологией, с удивлением заметив исчезновение границы и возникновение областей соприкосновения между царствами живого и неживого. Неорганическая материя воспринималась не как нечто инертное, она трепетала под воздействием множества факторов.
   Однотипность реакций указывает на воздействие единого закона для металлов, растений и животных. Все они проявляют, по сути, одни и те же процессы усталости и депрессии с возможностью отдыха и выздоровления, а также в равной степени неизменное отсутствие реакций после смерти. Исполненный благоговейным трепетом в связи с этим обобщением огромной важности и великой надежды, я вскоре изложил результаты, доказанные на опытах, королевскому обществу. Но присутствовавшие там физиологи посоветовали мне ограничить исследования областью физики, где успех был обеспечен, нежели покушаться на заповеданное ими. Я случайно проник в сферу необычной кастовой системы и нарушил ее этикет.
   Было в том и бессознательное теологическое предубеждение, путающее невежество с верой. Часто забывают, что Тот, Кто окружил нас этой вечно развивающейся тайной творения, вселил в нас также желание спрашивать и понимать. Через много лет непонимания до меня дошло, что жизнь человека, посвятившего себя науке, неминуемо наполнена бесконечной борьбой. Жизнь его – пламенная жертва, где выигрыш и утрата, успех и неудача – едины.
   Со временем ведущие научные общества мира признали мои теории и результаты, а также важность вклада Индии в науку[4]. Могло ли что-то мелкое и незначительное когда-либо удовлетворить разум Индии? Благодаря постоянной жизненной традиции и омолаживающей жизненной силе эта страна изменилась в бесконечных преобразованиях. Всегда являлись индийцы, отказывающиеся от непосредственных заманчивых благ настоящего момента, стремившиеся к осуществлению высших идеалов жизни не путем пассивного отречения, а путем активной борьбы. Слабовольный человек, отказавшийся от борьбы, ничего не достигая, ни от чего не отрекся. Только тот, кто боролся и победил, может обогатить мир, одарив его плодами победы.

   Мои работы над ответной реакцией материи, уже проведенные в лаборатории, и неожиданные открытия в жизни растений осветили широкий простор глубоким исследованиям в области физики, физиологии, медицины, сельского хозяйства и даже психологии. Проблемы, считавшиеся до настоящего времени неразрешимыми, теперь перешли в сферу экспериментального исследования.
 

 

Джагдиш Чандра Бос.
Великий ученый Индии, физик, ботаник и изобретатель крескографа.

   Но нельзя достичь большого успеха без строгой точности. Отсюда целая серия сверхчувствительных приборов и аппаратов моей конструкции, что стоят ныне перед вами в футлярах в вестибюле. Они расскажут о длительных попытках проникнуть через обманчивую видимость в оставшуюся незримой реальность, о непрестанном тяжком труде, упорстве и изобретательности, потребовавшихся для преодоления человеческих ограничений. Все ученые с творческим уклоном знают, что истинная лаборатория – это разум, где они за иллюзиями открывают законы истины.
   Читаемые здесь лекции не будут простым повторением знаний из вторых рук. Они известят о новых открытиях, впервые продемонстрированных в этих стенах. Благодаря регулярным публикациям трудов института эти вклады Индии достигнут всего мира и станут всеобщим достоянием. Никаких патентов мы брать не будем. Дух нашей национальной культуры требует постоянной свободы от осквернения распространяемого знания личной выгодой.
   Мое пожелание на будущее – чтобы, насколько возможно, оборудование этого института было доступно для деятелей всех стран. Этим я стараюсь продолжить традиции своей страны. Еще двадцать пять веков назад Индия радушно принимала ученых со всего света в свои древние университеты в Наланде и Таксиле.
   Хотя наука не является ни восточной, ни западной, но, скорее, по универсальности, интернациональна, тем не менее Индия особо подготовлена к тому, чтобы внести в нее великий вклад[5]. Пылкое индийское воображение, способное докопаться до нового порядка в массе, казалось бы, противоречивых фактов, сдерживается привычкой к сосредоточению. Это ограничение дает силу для того, чтобы с бесконечным терпением удерживать разум на поисках истины".
   Когда ученый произнес последние слова, на моих глазах показались слезы. В самом деле, не является ли «терпение» синонимом Индии, поражая в равной мере время и исторические параллели?
   Вскоре после открытия научно-исследовательского центра я вновь посетил его. Великий ботаник помнил об обещании и повел меня в тихую лабораторию.
   – Я присоединяю крескограф к этому папоротнику – увеличение огромное. Если бы в такой же степени увеличить передвижение улитки, то создалось бы впечатление, что она движется со скоростью курьерского поезда.
   Мой взгляд остановился на экране, отражавшем силуэт папоротника. Мельчайшие движения жизни были ясно различимы, прямо на глазах он медленно рос. Ученый коснулся верхушки папоротника небольшой металлической полоской. Разворачивавшаяся пантомима резко остановилась, выразительные движения возобновились тотчас же, как только полоску убрали. -
   Видишь, как любое незначительное внешнее вмешательство наносит ущерб чрезвычайно чувствительным тканям, – заметил Бос. – Смотри, сейчас я дам хлороформ, а затем противоядие.
   Я увидел, как всякий рост тут же прекратился, дача же противоядия возобновила его. Развертывавшиеся на экране движения захватили меня значительно больше любого киносюжета. Мой собеседник, на сей раз в роли злодея, пронзил папоротник острым инструментом – трепет спазма указал на боль. Когда он надрезал стебель бритвой, тень необычайно взволновалась, затем затихла в последней точке смерти.
   – Обработав предварительно большое дерево хлороформом, я добился удачной пересадки. Обычно такие лесные монархи очень скоро после их переселения гибнут, – Джагдиш счастливо улыбался, рассказывая в своей оптимистичной манере. – Диаграммы моего чувствительного прибора показали, что деревья обладают системой, обеспечивающую циркуляцию сока, механизм движения которого соответствует кровяному давлению у животных. Подъем сока необъясним с позиции законов механики, например капиллярного эффекта. Благодаря крескографу этот феномен был разгадан. Цилиндрические трубки, тянущиеся вдоль коры дерева, в связи наличия в них перистальтики[6] являются настоящим сердцем! Чем глубже мы проникаем, тем больше становится очевидным, что все формы в многообразной природе объединяет некий единый план.

   Ученый указал на другой инструмент.
   – Я покажу тебе опыты на кусочке олова. Жизненная сила в металлах отвечает на возбуждение враждебно или спокойно. Чернильные пометки зарегистрируют разные реакции.
   С глубоким вниманием я следил за диаграммой, регистрирующей характерные волны, производимые атомной структурой. Когда профессор приложил к олову хлороформ, вибрация самописчика прекратилась. Когда металл постепенно обрел нормальное состояние, она началась вновь. Тогда мой собеседник приготовил ядовитый химикат. Края олова затрепетали, и одновременно игла самописчика драматически начертила на ленте известие о смерти. Ученый сказал:
   – Мои инструменты продемонстрировали, что такие металлы, как сталь, используемые, в частности, в ножницах или различных машинах, подвержены усталости и вновь приобретают работоспособность в результате периодического отдыха. Пульс жизни в металлах дает серьезный сбой и даже затухает вследствие действия электрического тока или большого давления.
   Я оглядел комнату с многочисленными приборами – красноречивыми свидетельствами неутомимой изобретательности.
   – Очень жаль, сэр, что массовое развитие сельского хозяйства не ускоряется посредством полноценного использования ваших чудесных приборов. Разве нельзя было бы применить некоторые из них в живых лабораторных опытах, дабы показать влияние различных удобрений на рост растений?
   – Вы правы. Будущие поколения найдут широкое применение моим приборам. Ученый редко получает награду от современников, для него достаточно иметь радость творческого служения.
   С выражениями безграничной признательности я покинул неутомимого мудреца. «Может ли когда-нибудь истощиться поразительная плодовитость его гения?» – подумал я.
   Но никакого убывания с годами не произошло. После изобретения одного сложного прибора – резонансного кардиографа – Бос произвел широкие исследования на несчетном количестве индийских растений. Была открыта огромная неожиданная фармакопея полезных лекарств. Кардиограф был сконструирован с такой точностью, что на диаграмме регистрировалась сотая доля секунды. Резонансные записи определяют бесконечно малые пульсации в тканях растений, животных и человека. Великий ботаник предсказал, что применение кардиографа приведет к более гуманной практике вивисекции – не животных, а растений.
   – Убористые записи о влиянии лекарств, даваемых растению и животному, имеют удивительно сходный результат, – указал он. – Все происходящее в теле человека предвещалось опытами на растениях. Эти эксперименты будут способствовать уменьшению страданий животных и человека.
   Годами позже пионерские находки Боса относительно растений были обоснованы учеными. В Нью-Йорк Таймс так освещалась работа, проделанная в Колумбийском университете в 1938 году:
   В прошедшие несколько лет было определено, что тогда, когда нервы передают информацию между мозгом и другими частями тела, вырабатываются слабые электрические импульсы. Эти импульсы измеряли чувствительными гальванопарами и с помощью современной аппаратуры увеличивали в миллионы раз. Из-за большой скорости их проведения до сих пор не найдено ни одного удовлетворительного метода для изучения импульсов, идущих вдоль нервного волокна у живого животного или человека.
   Доктора К.С.Коул и Х.Дж.Куртис сообщали, что обнаружили фактическое подобие длинных единичных клеток растения нителла, обитающего в свежей воде, часто используемого в аквариуме, длинным нервным волокнам животных. Более того, они выявили, что при возбуждении волокна нителлы возникающие электрические импульсы полностью подобны импульсам, производимым нервными волокнами животных и человека, за исключением того, что скорость передачи значительно ниже. Поэтому колумбийские исследователи схватились за это открытие как за средство для снятия замедленного изображения электрических импульсов в нервах.
   Таким образом, растение нителла может стать средством для расшифровки прочно охраняемых секретов, близких к самой грани разума и материи.
   Поэт Рабиндранат Тагор был верным другом индийского ученого-идеалиста, которому посвятил следующие стихи:

 
О отшельник, взывай достоверными словами
Того старого гимна, что зовется Сама:
«Восстань! Пробудись!»
Взывай к человеку, что гордится знанием шастр,
Не преданных спорам бесполезным,
Взывай к тому глупому хвастуну, чтобы приблизился он
К лику природы этой широкой земли.
Впиши этот зов в свой ученый том,
Вместе вокруг жертвенного огня
Пусть все они соберутся. Так наша Индия,
Наша древняя страна, может вернуться к себе самой,
Еще раз вернуться к упорному труду,
Долгу и благоговению; к трансу
Ревности медитации; пусть воссядет
Еще раз покойная, бескорыстная,
нераздираемая междоусобицами, чистая -
На свое высокое место учитель всех стран[7].
 

 


Глава 9
Блаженный приверженец и его космический роман (учитель Махасая)

   – Маленький господин, садись, пожалуйста. Я беседую с моей Божественной Матерью.
   С великой осторожностью я вошел в комнату. Ангельский вид учителя Махасая[1] совершенно ослепил меня. С шелковистой белой бородой и огромными светящимися глазами он казался воплощением чистоты. Его приподнятый подбородок и сложенные руки говорили, что мой первый визит нарушил его молитвы.
   Простые слова его приветствия произвели самое сильное из ранее испытываемых впечатлений. Горькую разлуку со дня смерти матери я считал мерой всех мук. Теперь же неописуемой духовной пыткой стало страдание от разлуки с Божественной Матерью. Со стоном я опустился на пол.
   – Успокойся, маленький господин! – сопереживая, сказал святой.
   Утопая в океане отчаянья, я охватил его ноги как единственный оплот спасения.
   – Святой господин, молю вашего ходатайства! Спросите Божественную Мать, найду ли я какое-нибудь расположение в Ее взгляде!
   Святое обещание ходатайства даруется нелегко. Учитель смущенно молчал. Вне всякого сомнения, я был убежден, что учитель Махасая интимно беседовал с Вселенской Матерью. Было глубоко унизительно сознавать, что мои глаза слепы к Той, Которая даже в этот момент была доступна восприятию безупречного взгляда святого. Беззастенчиво охватив его ноги, глухой к мягким протестам, я вновь и вновь просил о милости ходатайства.
   – Я передам твою просьбу Возлюбленной, – капитулировал учитель с тихой улыбкой сострадания.
   Что за сила в тех немногих словах, способных избавить мое существо от обуреваемого неистовством изгнания!
   – Не забудьте о своем обещании, сэр! Я скоро вернусь за вестями от Нее! – радостное ожидание звучало в голосе, еще минуту назад полном скорби.
   Переполненный воспоминаниями спускался я по длинной лестнице. Этот дом в Калькутте по Амхерст стрит 50, где теперь жил учитель Махасая, был домом моей семьи, когда умерла мать. Здесь мое человеческое сердце было разбито ее утратой. А ныне здесь же мой дух был как бы распят из-за отсутствия Божественной Матери. Священные стены – молчаливые свидетели мучительной боли и окончательного исцеления!
   Энергично шагая я быстро пришел домой и в поисках уединения забрался в маленькую мансарду. До десяти часов вечера я пробыл в медитации. Теплота теплой индийской ночи внезапно озарилась чудесным видением.
   В великолепном сиянии передо мной предстала сама Божественная Мать. Ее лицо с нежной улыбкой было прекрасно.
   «Всегда Я любила тебя! Всегда буду любить!»
   Она исчезла, небесные звуки еще переливались в воздухе.
   На следующее утро, едва солнце взошло настолько, что нанесение визита стало приличным, я во второй раз посетил учителя Махасая. Поднявшись по лестнице дома горьких воспоминаний, я добрался до его комнаты на четвертом этаже. Шарообразная ручка закрытой двери была обернута тканью, в чем чувствовался намек на то, что святой желал уединения. Когда я нерешительно ступил на лестничную площадку, дверь открылась гостеприимной рукой учителя. Склонившись к святым стопам, в игривом настроении я сделал невозмутимое лицо, пряча за этим божественный подъем.
   – Сэр, я пришел так рано – сознаюсь! – за известиями. Сказала ли что-нибудь обо мне Божественная Мать?
   – Озорник, маленький господин!
   Он не сделал никакого другого замечания По-видимому, моя напускная важность не возымела действия.
   – Зачем так таинственно? Разве святые никогда не говорят прямо? – Я был немного раздосадован. -
   Следует ли тебе меня проверять? – его спокойные глаза смотрели с глубоким пониманием. – Разве я в состоянии добавить хоть одно слово к заверению, полученному тобой вчера в десять часов вечера от самой прекрасной Матери?
   Учитель Махасая обладал властью над эмоциональными движениями моей души: я снова упал к его стопам. Но на сей раз у меня хлынули слезы блаженства, а не страдания от пережитого.
   – Ты считаешь, что твоя преданность не тронула Бесконечную Милость? Божественное Материнство, которому ты поклонялся и в человеческой, и в божественной форме, никогда бы не оставило без внимания боль твоей утраты.
   Кто был этот простой святой, малейшая просьба которого к Вселенскому Духу встречала ласковое согласие? Его роль в мире была малозаметной, как скромнейшего из людей, которых я когда-либо знал. В своем доме учитель Махасая руководил маленькой средней школой для мальчиков. Ни одного слова дисциплинарного взыскания никогда не сходило с его уст, дисциплина не поддерживалась ни правилами, ни линейкой. В этих скромных классах преподавали нечто поистине более высокое, чем математика или химия, – любовь, не изложенную ни в каких учебниках. Он сеял мудрость не краткими конспектами, а скорее заражая духовно. Поглощенный неподдельной любовью к Божественной Матери, святой требовал внешних проявлений уважения не более, чем дитя.

   – Я не твой гуру, он придет немного позже, – сказал он мне. – Благодаря его руководству твои наработки в плане божественной любви и поклонения будут преобразованы в неизмеримую мудрость.
   Каждый вечер я отправлялся на Ахмерст стрит, где пил из небесной чаши учителя Махасая, и ее капли ежедневно переполняли мое существо. Никогда раньше мне не приходилось преклоняться с таким почтением, и никогда я не испытывал столь безграничной гордости оттого, что могу быть рядом с учителем Махасая, ступать с ним по одной земле.
   – Сэр, наденьте, пожалуйста, венок, сплетенный именно для вас. – Однажды вечером я пришел с венком из цветов чампака. – Но он застенчиво отстранил его, в очередной раз отказываясь от этой чести. Почувствовав мою обиду, он, наконец, с улыбкой согласился:
   – Поскольку мы оба поклоняемся Матери, можешь возложить венок на этот телесный храм как подношение Той, Которая обитает внутри. – В его широкой натуре не было места для какого-либо чувства самовлюбленности. – Завтра мы отправимся в храм Кали в Дакшинешваре, навеки освященный моим гуру. – Учитель Махасая был учеником Христоподобного Шри Рамакришны Парамахансы, проведшего в Дакшинешваре большую часть своей возвышенной жизни.
   На следующее утро мы проплыли в лодке по Гангу шесть с половиной километров, после чего зашли в девятиглавый храм Кали, где статуи Божественной Матери и Шивы стояли на лотосе из чистого серебра, тысяча лепестков которого были тщательно выточены. Будучи захвачен нескончаемым романом с Возлюбленной, учитель Махасая излучал очарование. Когда он распевал Ее имя, мое захваченное сердце, казалось, разлеталось на тысячу кусочков, подобно лепесткам лотоса.
   Потом мы бродили по священным окрестностям и остановились в тамарисковой роще. Манна, выделяемая этим деревом, была символом небесной пищи, которой был одарен учитель Махасая. Его божественные обращения продолжались. Неподвижно сидя на траве среди пушистых цветков тамариска, как бы «покинув» на время тело, я был целиком поглощен возвышенной беседой.
 

 

Учитель Махасая
в блаженном космическом трансе

   Это было первое из множества паломничеств в Дакшинешвар со святым учителем. От него я узнал сладость Бога в аспекте Матери, или Божественной Милости. Святой, подобный ребенку, находил мало привлекательности в аспекте Отца, или Божественного Судьи. Суровое, требовательное, математическое суждение было чуждо его нежной натуре.
   «Он может служить земным прототипом самих ангелов небесных!» – с нежностью подумал я, наблюдая за ним однажды во время его молитвы. Без тени порицания или критики смотрел он на мир глазами, давно знакомыми с Первичной Чистотой. Его тело, ум, речь и действия безо всякого усилия гармонировали с простотой души.
   – Мой учитель говорил мне так... – этой данью почтения, избегая личного утверждения, святой завершал всякий мудрый совет. Отождествление учителя Махасая с Шри Рамакришной было так глубоко, что он не считал более свои мысли своими.
   Однажды вечером мы со святым рука об руку гуляли по кварталу, где находилась его школа. Моя радость была омрачена появлением одного самодовольного знакомого, обременившего нас продолжительной беседой. -
   Я вижу, тебе этот человек не нравится. – Самовлюбленный малый, очарованный собственным монологом, не слышал шепота святого. – Я сказал об этом Божественной Матери. Она понимает наше досадное положение. Как только мы дойдем до того красного дома, Она обещала напомнить ему о более срочном деле.
   Глаза мои не отрывались от места спасения. Дойдя до красных ворот, знакомый без объяснений повернулся и исчез, даже не закончив сентенции и не простившись. Покой снизошел на измученную атмосферу.
   На следующий день я в одиночестве гулял у железнодорожной станции Ховра, постоял с минуту у храма, безмолвно критикуя небольшую группу мужчин с барабаном и цимбалами, неистово повторявших монотонные песнопения.
   «Как неблагочестиво пользуются они божественным именем Господа, механически повторяя его», – подумал я. Вдруг, к моему удивлению, откуда-то появился учитель Махасая.
   – Сэр, как вы сюда попали?
   Игнорируя вопрос, святой ответил на мою мысль:
   – Разве не истинно, маленький господин, что имя Возлюбленной сладко звучит во всех устах – невежественных и мудрых? – он нежно обнял меня. Я почувствовал, что на его волшебном ковре возношусь к Милосердному Присутствию.
   – Не хотел бы ты взглянуть на несколько биоскопов?[2] – этот вопрос, заданный однажды вечером затворником Махасая, озадачил меня; название это тогда в Индии означало движущиеся картинки. Я согласился, так как был рад находиться в его обществе при любых обстоятельствах. Бодрым шагом мы дошли до сада, расположенного около Калькуттского университета. Мой спутник указал на скамью у голдигхи (пруда).

   – Посидим здесь несколько минут. Мой учитель всегда рекомендовал медитировать в местах, где есть водный простор. Здесь его безмятежность напоминает о безбрежном покое Бога. Как все предметы отражаются в воде, так и вся вселенная, как в зеркале, отражается в озере космического разума – так говорил часто мой гурудев[3].
   Через некоторое время мы вошли в университетский зал, где лекция была в самом разгаре. Она оказалась ужасно скучной, хотя и оживлялась время от времени показом диапозитивов, тоже неинтересных.
   – Так этот биоскоп хотел показать учитель! – В мыслях было нетерпение, но я не хотел обидеть святого, не позволяя скуке отразиться на лице. Он доверчиво склонился ко мне:
   – Вижу, маленький господин, что этот биоскоп тебе не нравится. Я упомянул об этом Божественной Матери. Она нам вполне сочувствует, сказав, что свет сейчас погаснет и не зажжется, пока мы не выйдем из зала.
   Когда его шепот прекратился, зал погрузился во тьму. Резкий голос профессора стих от изумления, потом послышалось: «Кажется система освещения зала неисправна». Тем временем мы с учителем Махасая благополучно переступили порог. Взглянув мельком из коридора, я заметил, что место нашего мучения вновь осветилось.
   – Маленький господин, ты разочаровался в том биоскопе, но, я думаю, тебе понравится другой. – Мы со святым стояли на тротуаре перед зданием университета. Он мягко шлепнул меня по груди над сердцем.
   Последовало преображающее молчание. Точно так же, как современное звуковое кино становится беззвучным движением изображений, когда выходит из строя звуковой аппарат, так божественная рука каким-то чудом подавила земную суматоху. Пешеходы, проезжающие троллейбусы, автомобили, телеги с запряженными в них волами, наемные экипажи с железными колесами – все бесшумно двигалось. Как бы обладая всевидящим оком, я видел сцены, разворачивающиеся позади меня, с любой стороны так же легко, как и впереди. Все зрелище этого оживленного маленького района Калькутты беззвучно проходило передо мной. Подобно отблеску огня, неясно различаемому под покровом пепла, мягкое свечение пронизывало этот панорамный вид.
   Мое собственное тело казалось не чем иным, как одной из многих теней, хотя и было неподвижно, тогда как другие безмолвно двигались туда-сюда. Подошли и прошли несколько мальчиков, моих друзей; хотя они и смотрели прямо на меня, но не узнавали.
   Необычная пантомима привела меня в невыразимый экстаз. Я пил глубоко из какого-то блаженного источника. Вдруг учитель Махасая снова мягко шлепнул меня по груди. Столпотворение мира обрушилось на мои уши. Я зашатался, как будто резко пробудившись от легкого сна. Трансцендентальное кино было отнято.
   – Маленький господин, я вижу, второй биоскоп тебе понравился. – Святой улыбался. В знак благодарности я хотел пасть перед ним на колени, но он остановил меня:
   – Ты не можешь этого делать теперь. Ты знаешь, что Бог живет также и в твоем храме! Я не хочу допускать, чтобы Божественная Мать твоими руками касалась моих стоп!
   Если бы кто-то понаблюдал за учителем и за мной, когда мы уходили с переполненного людьми тротуара, он, несомненно, заподозрил бы нас в пьянстве. Я чувствовал, что падающие вечерние тени были сочувственно опьянены Богом.
   Пытаясь в скупых словах отдать должное его доброте, я задаюсь вопросом, осознавали учитель Махасая и другие святые, чьи пути пересекались с моим, что спустя много лет в западной стране я буду писать об их жизни, посвященной божественному? Их предвидение, вероятно, не удивило бы ни меня, ни, я надеюсь, моих читателей, до сих пор следовавших за мной.
   Святые всех религий добились понимания Бога благодаря простой концепции Космического Возлюбленного. Поскольку Абсолют – это ниргуна (лишенный свойств) и асинтья (непостижимый), человеческая мысль и их чаяния всегда персонифицировались с образом Единой Матери. Соединение личного Бога и философии Абсолюта – древнее достояние индийской мысли, изложенное в Ведах и Бхагавадгите. Это «примирение противоположностей» удовлетворяет сердце и голову; бхакти (преданность) и джняна (мудрость) – по сути одно. Прапати – «поиск убежища» в Боге и саранагати – приход к божественному состраданию – действительно являются путями высочайшего знания.
   Смирение учителя Махасая и всех святых исходит из признания ими полной зависимости – сешатва – от Бога как Единственной Жизни и Единственного Судьи. Так как сама природа Бога – блаженство, человек в гармонии с Ним переживает истинную безграничную радость. «Первая из страстей души и воли – это радость»[4].
   Приверженцы всех поколений, приближаясь, как дети, к Матери, свидетельствуют о том, что Она всегда с ними играет. В жизни учителя Махасая проявление божественной игры происходило по любому поводу – важному и неважному. В глазах Бога ничто не является большим или маленьким. Если бы не Его совершенная точность в конструировании крошечного атома, то разве небеса были бы украшены гордым очарованием Веги или Арктура? Деление на «важное» и «неважное», конечно, неизвестно Богу!

 


Глава 10
Я встречаю своего учителя Шри Юктешвара

   «Вера в Бога может произвести любое чудо, кроме одного – выдержать экзамен без обучения». – Я с отвращением захлопнул «вдохновляющую» книгу, купленную случайно в праздную минуту.
   «Заключение автора указывает на отсутствие у него веры, – подумал я. – Бедный малый, он испытывает глубокое уважение к полуночной лампаде!»
   Я обещал отцу окончить среднюю школу, но не могу сказать, что отличался особым прилежанием. В проходившие месяцы меня чаще можно было найти в укромном месте около гхатов для купания в Калькутте, чем в классной комнате. Примыкающие к ним места кремации, особенно страшные ночью, йог считает в высшей степени привлекательными. Тот, кто найдет Бессмертную Сущность, не должен бояться нескольких голых черепов. Человеческая неадекватность становится особенно очевидной в мрачном местопребывании разных костей. В общем, мои полуночные бодрствования были совсем иными, чем у других учащихся.
   В средней школе приближалась неделя выпускных экзаменов, внушавших многим, подобно могильному своду, хорошо известный ужас. Тем не менее я был спокоен. Храбро встречая «вурдалаков», я докапывался до знания, которое невозможно приобрести в лекционных залах. Но мне недоставало искусства свами Пранабананды, способного запросто появиться в двух разных местах в одно и то же время. Проблема получения мною образования была прямо-таки материалом для бесконечной изобретательности Всевышнего. Так рассуждал я, хотя для многих это и казалось нелогичным. Иррациональное поведение поклоняющегося вытекает из тьмы необъяснимых проявлений безотлагательного вмешательства Бога в его затруднения.
   – Привет, Мукунда! Что-то тебя почти не видно в последнее время! – обратился ко мне однажды вечером один школьный товарищ.
   – Здравствуй, Нанту! Ты прав, и именно поэтому нахожусь в значительном затруднении, – облегчил я душу под его дружеским взглядом.
   Нанту – блестящий ученик, от души расхохотался; мое затруднительное положение действительно было не лишено комического аспекта.
   – Ты совсем не готов к выпускным экзаменам! – сказал он. – Думается, мне надо бы тебе помочь.
   Эти простые слова звучали как божественное обещание; и я с готовностью посетил дом друга. Он доходчиво пояснил ответы на вопросы, которые, как полагал, будут заданы преподавателем.
   – Вопросы эти будут хорошей приманкой в экзаменационной ловушке, на них попадутся многие. Запомни мои ответы, и ты спокойно проскочишь.
   Когда я уходил, ночь была уже на исходе. Нагруженный скороспелой эрудицией, я искренне молил Господа, чтобы она сохранилась на несколько следующих критических дней. Нанту поднатаскал меня по разным предметам, но из-за нехватки времени забыл о курсе санскрита. В панике я напомнил Богу о недосмотре.
   На следующее утро во время прогулки, приноравливая новое знание к ритму запинающихся шагов, я слегка срезал путь, пройдя прямиком по заросшим травой задворкам. И тут мой взгляд упал на несколько листков небрежно напечатанного текста. Триумфальный прыжок – и в моих руках санскритские стихи! Я попросил одного пандида помочь моему спотыкающемуся переводу. Его сочный голос наполнил воздух гладкой медовой прелестью древнего языка[1].
   – Однако этот удачный прыжок не поможет тебе на экзаменах по санскриту, – скептически заметил мудрец.
   Но знакомство со стихом позволило мне на следующий день благополучно сдать этот экзамен. По всем другим предметам, благодаря проницательной помощи, оказанной Нанту, я набрал необходимый минимум баллов.
   Отец был доволен, что я сдержал слово и окончил среднюю школу. Благодарность моя вознеслась к Господу, чье единственное руководство я усматривал во встрече с Нанту и в прогулке по необычному маршруту через задворки. Играючи, Он придал двойственное выражение своевременному плану моего спасения.
   Случайно натолкнувшись на заброшенную книгу, автор которой отказывал Богу в превосходстве в экзаменационных залах, я не мог удержаться от смеха, когда про себя заметил: «Путаница в голове этого ученого мула лишь усилилась бы, скажи я ему, что божественная медитация среди трупов сокращает путь к диплому средней школы!»
   В своем новом звании я уже открыто строил планы покинуть дом. Вместе с новым другом Джитендрой Мазумдаром[2] я решил присоединиться к бенаресской обители отшельника Шри Бхарата Дхармы Махамандала и принять ее духовный порядок.
   Однажды утром при мысли о расставании с семьей меня охватило отчаяние. После смерти матери возросла нежная привязанность к младшим: братьям Сананде и Бишу и сестре Тами. Я бросился в убежище – маленькую мансарду, свидетельницу столь многих сцен моей беспокойной садханы[3]. Проплакав часа два, я ощутил себя странным образом преобразованным как бы некоторым алхимическим очистителем. Всякая привязанность[4] пропала. Решение продолжать поиски Бога как друга из друзей стало прочным, как гранит.

   – Прошу в последний раз. – Отец был очень огорчен, когда я пришел к нему за благословением. – Не покидай меня, а также опечаленных братьев и сестер.
   – Дорогой отец, как выразить любовь к тебе? Но еще более велика моя любовь к Отцу Небесному, одарившему меня лучшим отцом в мире. Отпусти меня, дабы я однажды вернулся с большим знанием Бога.
   Получив вынужденное родительское согласие, я отправился с тем, чтобы присоединиться к Джитендре, уже находящемуся в Бенаресском ашраме. По прибытии меня сердечно встретил глава обители свами Даянанда. Он был молод, высок и худощав, вид его был задумчив. От красивого лица исходил покой Будды.
   Я радовался, что в новом доме была мансарда, где мне удавалось проводить часы рассвета и заката. Жители ашрама, мало знавшие о практике медитации, думали, что все мое время займут организационные дела, хваля за работу, которую я выполнял днем.
   – Не пытайся уловить Бога столь быстро! – эта насмешка сотоварища сопровождало одно из моих ранних отбытий в мансарду. Я зашел к Даянанде, занятому в своем маленьком кабинете, из окна которого открывался вид на Ганг.
   – Свамиджи, мне непонятно, что здесь от меня требуется. Я ищу прямого контакта с Богом. Без Него меня не могут удовлетворить ни членство, ни учение, ни добрые дела.
   Духовный наставник в оранжевом одеянии нежно похлопал меня. С наигранным видом он сделал выговор нескольким находящимся поблизости ученикам:
   – Не беспокойте Мукунду. Он научится нашим методам.
   Из вежливости я скрыл сомнение. Ученики покинули комнату не слишком обремененные наказанием. Даянанда продолжил:
   – Мукунда, я вижу, отец регулярно посылает тебе деньги. Пожалуйста, возврати их ему, ты здесь ни в чем не нуждаешься. Второе дисциплинарное предписание касается еды. Не упоминай о ней, даже если ты очень голоден.
   Видно ли было по глазам, что я голоден, не знаю. Только хорошо знаю, что я действительно часто был голоден. Постоянным часом первого приема пищи в обители был полдень. А у себя дома я привык к обильному завтраку в девять часов утра.
   Трехчасовой разрыв с каждым днем казался все больше. Далеко ушли те годы в Калькутте, когда можно было упрекнуть повара за десятиминутную задержку. Теперь я старался контролировать аппетит и однажды устроил суточный пост. С удвоенным интересом я ждал следующего полудня. –
   Поезд Даянанды опаздывает; мы не сядем есть, пока он не приедет, – принес мне Джитендра эту сокрушающую новость. Для радушного приема свами, отсутствующего две недели, было приготовлено много лакомств. Воздух наполнился аппетитными ароматами. Что мне оставалось проглотить, кроме гордости за вчерашнюю голодовку?
   «О Господи, поторопи поезд!» Но мне казалось, что Небесный Провидец вряд ли вмешается в запрет, наложенный Даянандой. Божественное внимание было где-то в другом месте. Медленно текли часы. Когда вошел руководитель, уже спустились сумерки. Радость моего приветствия была неподдельна.
   – Даянанда помоется и помедитирует перед едой, – вновь, как ворона, с дурным известием приблизился Джитендра.
   Я был близок к обмороку. Молодой желудок, непривычный к лишениям, протестовал. Подобно призракам, картины жертв голода носились передо мной.
   «Следующая смерть от голода в Бенаресе будет именно в этой обители», – подумал я. Надвигающаяся гибель была предотвращена в девять часов вечера приглашением к пище богов! Этот ужин живет в памяти как один из лучших часов жизни.
   Хотя я был целиком поглощен едой, тем не менее заметил, что Даянанда ест как-то рассеянно, он явно не разделял моего глубокого наслаждения. 
   – Вы не были голодны, свамиджи? – Наевшись, счастливый, я был наедине с ним в его рабочем кабинете.
   – О, да! – сказал он, – последние четыре дня я ничего не ел и не пил, ибо никогда не ем в поездах, наполненных разнородными вибрациями мирских людей. Я строго соблюдаю предписания шастр[5] для монахов моего ордена. Некоторые проблемы организации работы в нашем обществе не выходят у меня из головы. Сегодня я пропустил обед, – к чему спешка? Завтра я уж обязательно хорошо поем, – он рассмеялся, вопрос этот, очевидно, не имел для него никакого значения.
   Я задыхался от стыда. Но мучения прошедшего дня забыть было нелегко, и я рискнул заметить:
   – Свамиджи, я в затруднении. Предположим, следуя вашим указаниям, я никогда не попрошу еды и никто мне ее не предложит. Я умру от голода.

   – Тогда умри! – расколол воздух волнующий ответ. – Умри, если ты должен, Мукунда! Никогда не допускай мысли, что ты живешь благодаря пище, а не силе Бога! Тот, Кто сотворил всякую форму питания, Тот, Кто наделил аппетитом, безусловно обеспечит Своего приверженца всем необходимым. Не воображай, будто тебя хранит рис, будто тебя поддерживают деньги или люди. В состоянии ли они помочь, если Господь отберет дыхание твоей жизни? Они просто Его косвенные инструменты. Твоим ли умением переваривается пища в желудке? Воспользуйся мечом различения, Мукунда! Рассеки цепи внешних средств и постигни Единственную Причину!
   Его резкие слова проникли в душу. Ушла давняя иллюзия, из-за которой телесные требования превозмогали душевные. Сразу же я ощутил всеизбыточность духа. Во скольких чужих городах в дальнейшей жизни, почти сплошь состоящей из переездов, я видел полезность этого урока, полученного в Бенаресской обители!
   Единственным сокровищем, сопровождавшим меня от Калькутты, был серебряный амулет садху, завещанный матерью. Я оберегал его несколько лет и теперь тщательно спрятал в своей комнате. Однажды утром я открыл ящик, чтобы вновь порадоваться свидетельству талисмана. Запертая крышка была нетронута, но... о чудо! – амулет исчез. Я со скорбью разорвал пакетик, чтобы окончательно в этом убедиться. Как и предсказывал садху, амулет растворился в эфире, из которого появился.
   Отношение к последователям Даянанды становились все хуже и хуже. Домочадцев оттолкнула моя решительная отчужденность и строгая приверженность медитациям на том самом Идеале, ради Которого я покинул дом и мирские стремления, и вызывала мелочные упреки со всех сторон.
   Раздираемый духовной мукой, однажды я вошел в мансарду с твердым решением молиться до тех пор, пока не удостоюсь ответа.
   – Милостивая Мать Вселенной, научи меня Сама через видения или через гуру, ниспосланного Тобой!
   Шли часы, но слезная мольба оставалась без ответа. Вдруг я ощутил себя как будто телесно вознесенным в беспредельные сферы.
   – Твой учитель появится сегодня! – Божественный женский голос прозвучал одновременно отовсюду и ниоткуда.
   Это высокое восприятие было прервано пронзительным криком одного из жильцов ашрама. Юный священнослужитель по прозвищу Хабу позвал меня из кухни на нижнем этаже.
   – Мукунда, хватит медитировать! Для тебя есть поручение.
   Будь это в другой день, я бы ответил резкостью; теперь же я вытер распухшее от слез лицо и кротко повиновался. Вместе с Хабу мы отправились на отдаленную базарную площадь в бенгальской части Бенареса. Немилосердное индийское солнце еще не достигло зенита, когда все покупки были сделаны. Мы протискивались через красочную толпу домохозяек, проводников, священников, просто одетых вдов, достойных брахманов и многочисленных священных коров. Проходя по одной неприметной улочке, я оглянулся, всматриваясь в узкое пространство.
   Человек, похожий на Христа, в одеянии свами цвета охры неподвижно стоял в конце улочки. Мой жадный взгляд на мгновение остановился на нем, он сразу показался давным-давно знакомым. Потом мною овладело сомнение: «Ты путаешь этого странствующего монаха с каким-нибудь знакомым. Иди дальше, мечтатель».
   Минут через десять я почувствовал в ногах тяжкое оцепенение, будто обратившись в камень, они отказались нести меня дальше. С трудом я повернулся назад – тяжесть в ногах исчезла. Повернулся в противоположном направлении – стальная тяжесть навалилась опять.
   «Святой притягивает меня к себе, как магнит», – подумал я и взвалил свои свертки на руки Хабу. Он с изумлением наблюдал за беспорядочными движениями моих ног и теперь разразился хохотом.
   – Что с тобой? Ты сошел с ума?
   Мое возбуждение не давало возможности возразить. Я молча кинулся обратно, и в мгновение ока достиг той же самой узкой улочки, обнаружив спокойную фигуру, степенно смотрящую в мою сторону. Несколько быстрых шагов – и я у его стоп.
   – Гурудев![6] – Этот божественный лик был именно тем, который я созерцал в тысячах видений. Эти безмятежные глаза, львиная голова с остроконечной бородкой и волнистыми волосами проглядывали сквозь тьму ночных мечтаний, неся не вполне понятное обещание.
   – О мой родной, ты пришел! – вновь и вновь повторял он на бенгали, голос его дрожал от счастья. – Как много лет я ждал тебя!
   Мы слились в молчании, слова казались излишними. Красноречие беззвучной песней текло от сердца учителя к сердцу ученика. Безошибочная интуиция говорила, что гуру знает Бога и поведет меня к Нему. Все туманное в этой жизни рассеялось в хрупкой заре воспоминаний прежней жизни. Волнующий момент! В нем слились сцены прошлого, настоящего и будущего, сменяющие поочередно друг друга. Не первое солнце заставало меня у этих святых стоп!
   Взяв за руку, гуру повел меня в свою временную резиденцию в районе Ран Махала. Атлетически сложенный, он передвигался уверенно и быстро. Высокий, стройный, в свои пятьдесят пять лет он был активным и энергичным, как молодой человек, большие прекрасные темные глаза выражали бездонную мудрость. Слегка вьющиеся волосы смягчали поразительную властность лица. Сила неуловимо сочеталась с мягкостью.

 

   Когда мы вышли на каменный балкон дома с видом на Ганг, он сказал с нежностью:
   – Я отдам тебе жилища и все, что у меня есть.
   – Господин, я пришел ради мудрости и контакта с Богом. Это те драгоценности, которые мне нужны!
   Быстрые индийские сумерки опустили завесу прежде, чем учитель заговорил вновь. В глазах его была неизмеримая нежность.
   – Я дарю тебе свою безусловную любовь.
   Дорогие слова! Четверть века спустя я получил другое бесценное доказательство его любви. Устам его был чужд пыл, молчание стало его сердцем, сердцем-океаном.
   – Подаришь ли ты мне такую же безусловную любовь? – он смотрел на меня с детской доверчивостью.
   – Я буду любить вас вечно, гурудев!
   – Обычная любовь эгоистична, она коренится во тьме желаний и их удовлетворении. Божественная любовь не имеет условий, границ и измерений. Переменчивость человеческого сердца исчезает навсегда от пронизывающего прикосновения чистой любви. – Он смиренно добавил: – Если когда-нибудь ты увидишь, что я отпадаю от богопознания, обещай, пожалуйста, положить мою голову к себе на колени и помочь вернуться к Космическому Возлюбленному, Которому мы оба поклоняемся.
   Он поднялся в сгущающейся тьме и повел меня во внутреннюю комнату. Когда мы ели манго и миндальные леденцы, он в беседе ненавязчиво проявил глубокое знание моей натуры. Я был охвачен благоговением перед грандиозностью его мудрости, изысканно сочетавшейся с врожденной скромностью.
   – Не убивайся по амулету. Он выполнил свою роль, – как в божественном зеркале, в гуру точно отразилась вся моя жизнь.
   – Живая реальность вашего присутствия, учитель, – это радость превыше всякого символа.
   – Поскольку в нынешней обители ты чувствуешь себя несчастным, настало время перемен.
   Я совсем не говорил о своей жизни, теперь это казалось не нужным. По его естественной манере говорить, лишенной всякого нажима, я понял, что он не хотел возгласов изумления по поводу его ясновидения.
   – Ты должен вернуться в Калькутту. Зачем же исключать родных из сферы любви к людям?
   Это предложение очень сильно испугало меня, ибо семья предсказывала такое возвращение, хотя на множество подобных просьб в их письмах я не отвечал.
   «Пусть юная птичка полетает в метафизических небесах, – заметил Ананта. – Крылья ее утомятся в тяжкой атмосфере. Мы увидим еще, как она устремится вниз, к дому, сложит крылышки и скромно обоснуется в семейном гнездышке». – Это обескураживающее сравнение ожило в памяти, и я решил не «устремляться вниз», в сторону Калькутты.
   – Господин, я последую за вами всюду, но домой не вернусь. Дайте, пожалуйста, мне ваш адрес и назовите свое имя.
   – Свами Шри Юктешвар Гири. Основное мое жилище находится в Серампуре, на Рей Гхат-лейн. Сюда я приехал на несколько дней для того, чтобы навестить мать.
   Я подивился сложной игре Бога с Его приверженцами. Серампур находится всего в двадцати километрах от Калькутты, и все же в тех местах мне никогда не доводилось, хотя бы случайно, встретить своего гуру. Для этого мы должны были проехать к древнему Каши[7], освященному памятью о Лахири Махасая. Эту землю также благословили стопы Будды, Шанкарачарьи[8] и многих других Христоподобных йогов.
   – Ты приедешь ко мне через четыре недели, – впервые в голосе Шри Юктешвара проявились суровые нотки. – Теперь, когда я выразил вечную привязанность и показал, что счастлив найти тебя, ты считаешь возможным пренебречь моим требованием. Когда мы встретимся в следующий раз, ты должен будешь вновь пробудить мой интерес. Я нелегко приму тебя в ученики; необходимо полностью отдать себя в полное повиновение моему строгому обучению.
   Я хранил упорное молчание. Но гуру быстро проник в мое затруднение:
   – Ты считаешь, что родные будут над тобой смеяться?
   – Я не вернусь домой.
   – Ты вернешься через тридцать дней.
   – Никогда.
   Почтительно склонившись к его стопам, я ушел, не рассеяв натянутости разговора. Шагая в полуночной тьме, я думал, почему чудесная встреча закончилась так некрасиво. Двойственный весы майи, что всякую радость уравновешивают с печалью! Мое юное сердце еще не было податливым для преобразующих рук гуру.
   На следующее утро я заметил возросшую враждебность членов обители в отношении ко мне. Меня сопровождала неизменная грубость. Прошло три недели. Даянанда уехал в Бомбей, чтобы принять участие в конференции. Пребывание в ашраме стало адом.
   «Мукунда – паразит, пользующийся гостеприимством обители, ничем не возмещая его». – Услышав такое замечание, я впервые пожалел, что подчинился требованию отослать деньги отцу. С тяжким сердцем разыскал я единственного друга Джитендру.

 

   – Я уезжаю. Передай, пожалуйста, почтительные извинения Даянандаджи, когда он вернется.
   – Я тоже думаю уехать! Мои попытки медитации здесь увенчались не большим успехом, чем твои, – решительно заявил Джитендра.
   – Я встретил Христоподобного святого. Навестим его в Серампуре.
   Итак, «птичка» собралась «устремиться вниз», опасно приближаясь к Калькутте!
 


Глава 11
Двое мальчишек без гроша в Бриндабане

   – Поделом будет, Мукунда, если отец лишит тебя наследства! Как глупо ты расточаешь свою жизнь! – Упреки старшего брата обрушились на мою голову.
   Мы с Джитендрой, свеженькие с дороги (это образно говоря; на самом деле мы были в пыли с головы до пят), только что прибыли с поезда в дом Ананты, недавно переведенного из Калькутты в древний город Агру. Брат был главным бухгалтером правительственного департамента коммунальных работ.
   – Ты же хорошо знаешь, Ананта, я ищу наследства от Небесного Отца.
   – Сначала деньги, потом Бог! Кто знает – жизнь может быть слишком длинна.
   – Сначала Бог, деньги – Его рабы! Кто знает – жизнь может быть слишком коротка.
   Мое возражение было вызвано остротой момента, в нем не было никакого предчувствия. Жизнь для Ананты действительно закончилась рано[1].
   – Мудрость из обители, я полагаю! Но я вижу, ты оставил Бенарес. – Глаза Ананты светились удовлетворением, он еще надеялся приколоть мои крылья к семейному гнезду.
   – Пребывание в Бенаресе было не напрасным! Я нашел там все, чего желало сердце. Можешь быть уверен, это не твой пандит и не его сын!
   Ананта вместе со мной рассмеялся, вынужденно признавая, что выбранный им бенаресский «ясновидящий» на самом деле оказался несколько недальновидным.
   – И каковы твои планы, мой бродящий братец?
   – Джитендра уговорил меня заехать в Агру. Здесь мы осмотрим красоты Тадж Махала[2], – объяснил я. – Затем отправимся в Серампур к моему вновь обретенному гуру.
   Гостеприимный Ананта сделал все, чтобы нам было удобно. Несколько раз за вечер я замечал, что глаза его задумчиво на мне задерживались.
   «Знаю я этот взгляд, – подумал я. – Замышляется заговор!»
   Развязка наступила во время раннего завтрака. – Итак, ты чувствуешь себя независимым от отцовского состояния, – Ананта с невинным взглядом подвел итог колкостям вчерашней беседы.
   – Я сознаю свою зависимость от Бога.
   – Слова ничего не стоят! До сих пор жизнь берегла тебя. Как бы обернулось дело, окажись ты вынужденным надеяться на Незримую Руку в пропитании и приюте? Ты, верно, вскоре оказался бы уличным нищим.
   – Никогда! Я скорее не поверил бы в прохожих, чем в Бога! Для Своих приверженцев Он может открыть тысячи источников помимо чаши нищего!
   – Опять слова! Предположим, я решусь испытать твою хвастливую философию в этом осязаемом мире.
   – Я бы согласился! Ты что, ограничиваешь Бога одной только умозрительной сферой?
   – Посмотрим; сегодня у тебя будет возможность либо изменить, либо подтвердить мои собственные взгляды. – Ананта выдержал драматическую паузу, потом заговорил медленно и серьезно:
   – Предположим, я пошлю тебя с твоим единомышленником Джитендрой сегодня утром в соседний город Бриндабан. У вас не должно быть ни единой рупии, вы не должны просить ни еды, ни денег, никому не открывать затруднительного положения, и все это не должно привести к остановке в Бриндабане. Если вы до двенадцати ночи вернетесь сюда, в мой дом, не нарушив ни одного правила этого испытания, я буду самым удивленным человеком в Агре!
   – Я принимаю вызов, – ни в словах, ни в сердце у меня не было колебания. Передо мной промелькнули приятные воспоминания о незамедлительных благодеяниях: исцеление от смертельной холеры через обращение к портрету Лахири Махасая; шаловливый дар двух воздушных змеев на лахорской крыше с Умой; своевременной появление амулета в период упадка духа в Барейли; имеющая решающее значение весть от незнакомого бенаресского садху из-за ограды дома пандита; видение Божественной Матери и Ее величественные слова любви; Ее нежное внимание через учителя Махасая к моим пустячным затруднениям; руководство в последнюю минуту, материализовавшееся дипломом средней школы; и высший дар – живой учитель из тумана мечтаний всей жизни. Я никогда не допускал того, что моя «философия» не подходит к какой-то борьбе на почве грубых мирских доказательств.
   – Такая готовность делает тебе честь. Сейчас я провожу вас на поезд, – сказал Ананта, и повернувшись к Джитендре, стоявшему с открытым ртом, продолжил: – А ты поедешь с ним как свидетель и, весьма вероятно, как вторая жертва.
   Через полчаса я и Джитендра были обладателями двух билетов в одну сторону этой импровизированной поездки. Мы позволили обыскать себя в укромном уголке станции. Скоро Ананта убедился, что у нас не было скрыто никаких припасов. В наших простых дхоти[3] было лишь минимум самого необходимого.

 

   Когда дело веры коснулось серьезной сферы финансов, мой друг запротестовал:
   – Ананта, дай нам для гарантии одну-две рупии. Тогда в случае неудачи я смогу телеграфировать.
   – Джитендра! – воскликнул я укоризненно. – Я не пойду на это испытание, если ты в качестве какой-либо гарантии возьмешь хоть сколько-нибудь денег.
   – В звоне монет, быть может, есть что-то успокаивающее. – Встретившись с моим строгим взглядом, Джитендра больше ничего не прибавил.
   – Мукунда, я не бессердечен. – Тень смирения закралась в голос Ананты. Возможно, он почувствовал угрызение совести, посылая двух мальчиков без гроша в чужой город, а возможно, по причине собственного религиозного скептицизма. – Если вам каким-то образом удастся пройти через бриндабанское испытание, то я буду просить тебя принять меня в твои ученики.
   В этом обещании было некоторое нарушение общепринятых норм, видимо, в связи с из ряда вон выходящим случаем. Старший брат в индийской семье редко склоняется перед младшим; он принимает уважение и повиновение, уступая лишь отцу. Но для моего замечания не оставалось времени. Поезд вот-вот должен был отправиться.
   Пока поезд покрывал мили, Джитендра сохранял мрачное молчание. Наконец, пошевелившись, он наклонился вперед и больно ущипнул меня за чувствительное место.
   – Я не вижу никаких признаков, по которым можно было бы судить, будто Бог собирается нас покормить!
   – Будь спокоен, Фома неверующий, Господь с нами.
   – Не можешь ли ты заодно договориться, чтобы Он поспешил? Я ощущаю голод только лишь от вида ожидающей нас перспективы. Я оставил Бенарес для того, чтобы увидеть мавзолей Тадж, а не для того, чтобы оказаться в собственном!
   – Не унывай, Джитендра! Ведь нам предстоит впервые взглянуть на священные чудеса Бриндабана?[4] Меня всего пронизывает радость при мысли, что я ступаю по земле, освященной стопами Господа Кришны.
   Дверь нашего купе открылась, и в нее зашли двое. Следующая остановка поезда – последняя.
   – Ребята, у вас есть в Бриндабане друзья? – проявил неожиданный интерес незнакомец, севший напротив меня.
   – Никого, а что? – я бесцеремонно отвернулся. – Вы, наверное, убежали из дома очарованные Похитителем сердец[5]. Я сам испытываю перед Ним благоговейный трепет и сочту долгом позаботиться о том, чтобы вас покормили и дали укрытие от этой изнуряющей жары.
   – Нет, сэр, не беспокойтесь о нас. Вы очень добры, но вы ошибаетесь, принимая нас за беглецов из дому.
   Беседа дальше не клеилась, поезд приближался к остановке. Когда мы с Джитендрой сошли на платформу, случайные попутчики присоединились к нам и подозвали кеб.
   Мы подъехали к величественному жилью, окруженному вечнозелеными деревьями и садом, содержащимся в отличном состоянии. Наши благодетели, очевидно, были здесь хорошо известны. Улыбающийся мальчик, не говоря ни слова, повел нас в гостиную. Скоро вышла полная достоинства пожилая женщина.
   – Гаури Ма, принцы явиться не смогли, – обратился один из наших попутчиков к хозяйке ашрама. – В самый последний момент их планы изменились, и они глубоко извиняются. Но я привел двух других гостей. Едва мы повстречались в поезде, как я сразу почувствовал в них поклонников Господа Кришны.
   – До свиданья, юные друзья! – оба попутчика направились к двери. – Если Богу будет угодно, мы еще встретимся.
   – Будьте как дома, – Гаури Ма по-матерински улыбнулась двоим неожиданным подопечным. – Лучшего дня выбрать было невозможно. Я ожидала двух царственных покровителей этой обители. Было бы очень досадно, если бы мою кухню никто не оценил!
 

 

Слева направо: Джитендра Мазумдар (мой компаньон по испытанию в Бриндабане), мой двоюродный брат Лалит-Да, мой учитель санскрита Свами Кебелананда и я сам

   Эти приятные слова весьма неожиданно подействовали на Джитендру: он разревелся. «Перспектива», пугавшая его в Бриндабане, обернулась королевским приемом. Такой внезапный поворот оказался ему не по силам. Наша хозяйка взглянула на него с любопытством, но ничего не сказала. Видимо, ей была хорошо известна неуравновешенность молодежи.
   Объявили завтрак. Гаури Ма провела нас во внутренний дворик, предназначенный для принятия пищи и наполненный вкусными запахами, а сама исчезла в примыкающей к нему кухне.
   Предвосхищая этот момент, выбрав у Джитендры подходящее место, я столь же чувствительно ущипнул его, как и он меня в поезде.
   – Фома неверующий, Господь действует – да еще и спешит!
   Хозяйка вернулась с веером. Она обмахивала нас на восточный лад, пока мы сидели на богато украшенных покрывалах. Ученики ашрама ходили взад и вперед, разнося еду – всего около тридцати блюд. Все это скорее можно было назвать не едой, а роскошным пиршеством. Со дня появления на этой планете мы с Джитендрой никогда не пробовали подобных яств.

 

   – Досточтимая мать, в самом деле, эти блюда – для принцев! Не могу представить, какое дело ваши царственные покровители сочли более неотложным, нежели этот пир. Он нам запомнится на всю жизнь!
   Связанные требованием Ананты молчать, мы не могли объяснить доброй женщине, что эта благодарность имела двойной смысл. В конце концов, наша искренность была очевидна. Мы ушли, получив ее благословение и заманчивое предложение вновь посетить обитель.
   Жара на улице была беспощадной. Мы с другом укрылись под пышным деревом кадамба у дверей ашрама. Я услышал резкие слова: Джитендру опять одолевали опасения.
   – В хорошенькое дельце ты меня втянул! Наш завтрак был лишь счастливой случайностью! Как нам удастся осмотреть достопримечательности этого города без единой пайсы в кармане? И каким образом ты собираешься доставить меня обратно к Ананте?
   – Ты быстро забываешь Бога – едва наполнился желудок! – мои прямые слова изобличали короткую человеческую память о дарах Божьих! На земле нет никого, чтобы хоть одна из молитв его не исполнилась.
   – Мне также не следует забывать и свою глупость – отважиться на это рискованное предприятие с таким сумасбродным типом, как ты!
   – Будь спокоен, Джитендра! Тот же Господь, что накормил нас, покажет нам Бриндабан и вернет нас в Агру.
   Изящный молодой человек с приятным лицом быстрым шагом приблизился к нам. Дойдя до нашего дерева, он склонился передо мной:
   – Дорогой друг, вы и ваш товарищ здесь, должно быть, чужие. Позвольте мне быть вашим хозяином и гидом.
   Едва ли индиец может побледнеть, но лицо Джитендры вдруг стало бледным. Я вежливо отклонил предложение.
   – Вы ведь не гоните меня? – Смятение незнакомца в иных обстоятельствах было бы забавным.
   – Отчего же?
   – Вы мой гуру. – Глаза его доверчиво смотрели на меня. – Во время моих полуденных молений блаженный Господь Кришна в видении явился мне. Он показал мне две покинутые всеми фигуры под этим самым деревом. Одно лицо было вашим, учитель. Мне часто виделось оно в медитациях. Как я буду рад, если вы примете мои скромные услуги!
   – Я тоже счастлив, что ты нашел меня. Ни Бог, ни люди не остановили нас! – Хотя я не пошевелился, улыбаясь восторженному лицу, внутренняя почтительность повергла меня к стопам Божьим.
   – Дорогие друзья, не окажете ли вы честь моему дому своим посещением? – Ты добр, но план этот неосуществим. Мы уже гости моего брата в Агре.
   – По крайней мере, пусть памятью о вас мне будет наша с вами экскурсия по Бриндабану.
   Я охотно согласился. Молодой человек, сказавший, что его имя Пратап Чаттерджи, вызвал экипаж. Мы посетили храм

Маданамохана и другие святыни, связанные с Господом Кришной. Когда мы молились, на храм опустилась вечерняя темнота.

 

автобиография йога парамаханса йогананда скачать

 

Скачать в формате PDFDocx
Скачать в формате Epub, Fb2 (для смартфонов)
Скачать в формате Mobi (для электронных книг)